Stay here to live this day

Её облик балансировал на грани вызова и трепета, а взгляд выдавал испуг лани, застигнутой врасплох охотником. Адская смесь, от которой в голове все предохранители выбивало напрочь. Я застыл, будто прикованный, наблюдая, как Микаса собиралась с духом; её тонкие пальцы нервно порхали возле пряжки моего ремня. Затем, словно боясь разрушить хрупкость момента, сестра медленно расстегнула ширинку и, подняв глаза, посмотрела на меня с щенячьей нежностью — немым вопросом, ищущим одобрения. Мой короткий кивок стал карт-бланшем, разрешением на всё, что только заблагорассудится её душе. Это сработало: движения Микасы стали решительнее, пальцы проворно освободили меня от одежды и белья. После чего, с осторожностью ювелира, она обхватила возбуждённый член и, позабыв о всяком стыде, приняла его в рот. Мир схлопнулся до ощущения её губ — влажных, обжигающих, всепоглощающих. И даже в самых непристойных фантазиях я не представлял себя в подобной ситуации. — Не спеши, — проронил, заправив прядь её волос за ухо, когда она начала усерднее двигать головой. — Можешь обхватить его крепче. Она вняла моей просьбе мгновенно. Хватка стала уверенной, твёрдой. Губы танцевали, то сжимаясь, то разжимаясь, скользя по упругому стволу, и методично лишая меня контроля. Я с шумом выдохнул, когда её нежный язык коснулся головки и скользнул по ней несколько раз. Это было чертовски хорошо. До безумия приятно. Видеть её сосредоточенность, её отчаянное стремление доставить удовольствие. Казалось, это возбуждало даже сильнее, чем сам процесс. В какой-то момент Микаса попыталась взять глубже, но, очевидно, переоценила свои возможности. Горло не выдержало напора, её пронзил рвотный рефлекс, и она резко отпрянула, жадно ловя ртом воздух. В серых глазах заблестели слёзы, а в уголках губ — струйки слюны, которые были поспешно вытерты тыльной стороной ладони. — Не обязательно брать так глубоко, — негромко сказал я, касаясь её щеки. — Не мучай себя. Используй руки. Но Микаса, похоже, не слышала моих слов и, когда снова принялась ласкать меня, момент утратил эротический оттенок, превратившись в акт самоотречения. В её взгляде не было и намёка на желание, только упрямое стремление угодить, перебороть себя. Я наблюдал за ней, ощущая, как во мне поднималось отвращение и жалость. Она напоминала дрессированного зверька, разучившего сложный трюк ради похвалы хозяина. И этим «хозяином» был я, застывший посреди кухни в нелепой позе, с оголённым членом, в то время как моя сестра вытворяла такое. Каждый её вздох, каждый неловкий глоток звенел в ушах сполохом. Я видел, как напряжены мышцы шеи, как предательски дрожал подбородок и понимал, что должен это прекратить. Не потому, что мне было неприятно, а потому что неприятно, очевидно, было ей. Руки сами собой опустились, коснувшись её волос. Они оказались мягкими, как пёрышко. Я осторожно потянул за прядь, вынуждая Микасу оторваться и посмотреть на меня. По её лицу скользнула тень — сочетание раздражения и вызова. «Я почти справилась, чего тебе надо?» — читалось в этом мимолётном выражении. — Хватит, Микаса, — голос откололся, как кусок льда. Попытался, конечно, смягчить, но вышло, как всегда, посредственно. — Не нужно делать то, что тебе не по душе. Я тебя об этом не просил. — Тебе не нравится?.. — Не в этом дело, — пробормотал, нахмурившись. Кухня вдруг стала похожа на тюремную камеру, где каждый угол давил. — Просто… Так не должно быть. Я уже говорил, ты не должна делать что-то из благодарности. В её глазах мелькнуло нечто вроде разочарования, смешанного с облегчением. Как если бы сестра провалила экзамен, к которому готовилась ночами, но в то же время была рада, что мучения наконец-то закончились. — Мне… — она запнулась, прикусив губу. — Извини, у меня совсем нет опыта. Я с раздражением провёл рукой по лбу. Напряжение в воздухе стало ощутимым, как тяжёлый полог, наброшенный на плечи. — Опыт здесь ни при чём, — возразил, шустро одеваясь и поправляя ремень. — Ты торопишься и действуешь против меня. — Но мне казалось, что тебе это нравится… — Нет ничего привлекательного в партнёре, который делает что-то, но, на самом деле, этого не хочет. — Но я правда хочу… — просипела Микаса, обнимая себя за плечи. В её тоне звучала дезориентация, недоумение и, возможно, даже боль, что терзало и меня, вызывая единственное желание — поскорее убраться подальше. Я молча протянул ей валявшуюся на столе футболку и бельё, следя за тем, как она, покачнувшись, поднялась с колен. Оделась и после короткой заминки вперила в меня многозначительный взгляд, спросив: — Ты теперь не будешь со мной спать? «Вот же блядь, кому пир, а кому похмелье…» — Микаса, — я процедил сквозь зубы, нашаривая в кармане спасительную пачку сигарет. — Какая же ты… — Ну, уж прости, другой не будет, — её брови медленно сошлись у переносицы. Закатив глаза, я вышел из кухни, направляясь на улицу. Слышал, как сестра кралась следом, но ничего не сказал. Оказавшись на террасе, рухнул в кресло, высек искру из зажигалки и жадно затянулся, пытаясь успокоить мерзкое ощущение в груди. Микаса стояла в дверном проёме, тень скрывала часть её лица, делая взгляд ещё более мрачным. Какое-то время мы оба молчали, вслушиваясь в тишину, которую изредка нарушало потрескивание тлеющего табака, после чего я не выдержал и цокнул языком: — Чего тебе? — Почему ты так злишься? — она нервно переступила с ноги на ногу. — Просто давай попробуем ещё раз. — Нет. — Но почему? Выпустив густое облако дыма, я посмотрел сквозь Микасу, как будто её и вовсе не было. — Потому что не хочу. И у меня уже не встанет. — Не встанет, потому что я сделала что-то не так? Потому что ты больше меня не хочешь? — в голосе сестры прорезалась обида, и она стала походить на бездомного котёнка, чей жалкий вид выражал и раскаяние, и незаслуженное оскорбление. Я молчал, комкая сигарету в пальцах и не представляя, как облечь свои спутанные мысли в слова, чтобы эта упрямая девчонка всё поняла. Видел, что она искренне терзалась и ждала ответа, но боялся не сдержаться и наговорить дерьма, что потом будет мучить нас обоих. Сделав несколько глубоких затяжек, потушил окурок о пепельницу и, встретившись с ней взглядом, ответил: — Я уже говорил, что хочу тебя, но мне совсем не понравилось, как ты себя повела. Секс должен приносить удовольствие обоим, а не быть, ёбаным жертвоприношением. Микаса хмыкнула, глядя на меня исподлобья. Серые глаза метали искры возмущения, и, наверное, даже некоторого презрения. Казалось, ей претила сама мысль, что я вместо того, чтобы просто наслаждаться моментом, углублялся в какие-то моральные дебри. И с каждой секундой выражение её лица менялось, она начинала закипать от злости. Я закинул ногу на ногу, внутренне готовясь к словесной пикировке. — И что ты предлагаешь? Забить? — её голос взлетел на несколько тонов. — Знал ведь, что я не умею это делать, а теперь жалуешься, что недостаточно хороша? Моё нижнее веко непроизвольно дёрнулось, давая волю собственному гневу. Разговор зашёл в тупик. Сестра намеренно искажала мои слова, представляя их как упрёк. — Микаса, ты слышишь только то, что тебе удобно слышать. Я не жаловался, — произнёс, стараясь, чтобы голос звучал максимально ровно. — Только сказал о том, что ты делала это не потому, что сама хотела, а потому, что, как тебе казалось, этого хотел я. Это, блять, огромная разница. — Ну и что? — она сделала несколько шагов ко мне. — Главное же результат. И ведь тебе понравилось! — Нравилось, — поправил я, — пока не увидел, как тебе хреново. Ты же вся передёргалась, как будто пытала себя. Мне, что ли, надо было сделать вид, что ничего не происходит, и кончить тебе в рот, чтобы ты потом всю жизнь с отвращением вспоминала этот момент? Сестра оцепенела, как будто я раскрыл ей какую-то страшную тайну, затем потупила взор на свои босые ноги. Похоже, дошло. Она, наконец, задумалась о моих чувствах. Плечи поникли, и от прежней ярости не осталось и следа. — Я… я просто хотела сделать тебе приятно, — пробормотала, всё ещё не поднимая глаз. — Ты же сделал приятно мне. И у тебя так здорово всё получалось… Я устало выдохнул. Это всё начинало выматывать. Всегда так, когда дело касалось Микасы и её железобетонной логики. Желание высказать всё, что накипело, боролось с необходимостью быть деликатным, не ранить её, пусть и случайно. — Было бы в сто раз лучше, если бы ты делала это для себя тоже, — отрезал я, чеканя каждое слово. — А то как будто отрабатывала повинность, а не разделяла удовольствие. Сестра продолжала гипнотизировать пол. Я видел, как она сглотнула, сдерживая ком в горле. — Прости, я всё запорола… — Ничего ты не запорола, — я попытался успокоить её. — Просто… Но не успел подобрать подходящие слова, как она бросилась ко мне на колени, уткнувшись лицом в грудь. Рыдания сотрясали её тело, а мне оставалось лишь сидеть истуканом, обнимая хрупкие плечи. Чёрт бы побрал эту ситуацию. Я терпеть не мог женские слёзы, особенно когда был их причиной. В итоге просто гладил сестру по спине и волосам, пытаясь утешить. Хотелось что-то сказать, но любые слова казались нелепыми и банальными. И почему-то именно в этот момент, когда она выглядела такой маленькой и потерянной, меня пронзило осознание, что Микаса во много раз сильнее меня. Сильнее в своей искренности, в своей готовности отдавать всю себя без остатка. — Просто не делай так больше, ладно? — прошептал я, целуя её в макушку. — Никогда не ставь чужие желания выше своих собственных. Тебе не понравилось, и это нормально. Не всем же нравится оральный секс. Просто будь честна со мной. Рыдания стихли, сменившись тихим шмыганьем. Микаса отпрянула, стирая ладонями мокрые дорожки. Глаза опухли, на щеках рдели багровые пятна. От её вида внутри меня что-то неприятно сжалось. — Я честна… и мне правда нравилось, — пробормотала сестра, встретившись со мной взглядом полным смятения. — Ты делал всё так хорошо… так замечательно, что я подумала, что тоже смогу… Но почему у меня не получилось, Леви? Я прищурился. Мы ходили кругами. Её упёртая логика, построенная на желании во всём мне угодить, снова уткнулась в мои грёбаные принципы. Она искренне верила, что ей нравилось, и, совершенно не понимала, где облажалась. — Потому что я с тобой разговаривал, — протянул, криво усмехнувшись. — Я наблюдал за твоей реакцией, чтобы понять, что тебе нравится. А ты предпочла действовать по шаблону, не прислушиваясь ни ко мне, ни к себе. Она нахмурилась, как будто пытаясь собрать разрозненные кусочки паззла воедино. Я видел, как напряжённо заработали шестерёнки в её голове, тщетно пытаясь найти объяснение. Видимо в представлении Микасы, секс — это чёткий алгоритм, где каждый должен исполнить свою роль. А я взял и разрушил её систему своими спонтанными отклонениями от «протокола». — Но… разве не эгоистично думать только о себе? — в голосе звучало искреннее недоумение. — Это не вопрос эгоизма, — сказал я, прикуривая вторую сигарету. — Это вопрос взаимного удовлетворения. Если ты ничего не чувствуешь, а только делаешь вид, то нахрена вообще этим заниматься? Между нами снова повисла тишина, но на этот раз — вдумчивая. Микаса размышляла над моими словами, а я искоса наблюдал за ней, стараясь не вмешиваться в мыслительный процесс, понимая, что любое моё слово могло снова сбить её с толку. — Наверное, ты прав, — неожиданно призналась сестра. — В следующий раз буду… слушаться. Я усмехнулся, выпуская облачко дыма. «Слушаться» — не совсем то, что я имел в виду, но, видимо, это была максимальная степень понимания, на которую Микаса была способна в данный момент. Что ж, по крайней мере, она признала, что что-то пошло не так, и была готова это исправить. Уже немало. — Ладно, иди давай обратно, а то от холода зубами клацаешь.

***

Разобрав апокалипсис на кухне, оставленный после наших бурных прилюдий, я собрал апельсиновые шкурки, подмёл крошки и вымыл посуду. Гнал мысли о случившемся прочь, но в голове будто поселился густой туман, а в животе — свинцовая тяжесть. И чтобы хоть как-то вырулить из этого дерьма, взялся за ужин. Никаких изысков — курица, под соусом терияки и рис. Просто, сытно, и без затей. Покончив с готовкой, разложил еду по тарелкам и насторожился. В доме стояла подозрительная тишина. Сестра всегда генерировала какой-то шум, даже уткнувшись в телефон. То вздохнет, то хмыкнет, то зальется смехом над какой-нибудь чушью. Стряхнув с себя оцепенение, двинулся на её поиски. Заглянул в гостиную — пусто. На втором этаже — тоже самое. Ощущение неладного усиливалось с каждой секундой. Я дважды прочесал весь дом, как одержимый, заглядывая в каждый угол. Затем вышел на террасу — может, курила, но и там сестры не оказалось. Только холодный ветер трепал голые ветви деревьев, да фонарь надрывно моргал, действуя на нервы. Чувство, словно из лёгких выпустили весь кислород, с каждым выдохом сгущалось, превращаясь в липкий ужас. Я вернулся в гостиную, лихорадочно нашарил в кармане мобильник и прижал телефон к уху, готовясь услышать раздражающие гудки, как Микаса появилась в дверях. — Где шлялась? — процедил, сдерживаясь, чтобы не наорать или не придушить за пережитый стресс. — Я кое-что нашла! Ты обалдеешь, — она засияла и, подлетев ко мне, схватила за руку, потащив к лестнице. Я неохотно поплёлся следом. Дурное предчувствие никуда не делось, однако переть против её энтузиазма — гиблое дело. Под лестницей, где раньше ютилась какая-то убогая тумбочка, обнаружилась неприметная дверь. Вернее, я никогда её не замечал, потому что она практически сливалась со стеной. Сестра открыла её с видом триумфатора; в нос сразу же ударил спёртый воздух сырости и пыли. Комната напоминала небольшой погреб, переделанный в хранилище всевозможного алкоголя. И стоило отдать Кенни должное, он был тем ещё гедонистом. — Круто, да? — Микаса подскочила к полкам, схватив первую попавшую бутылку. — Может, дёрнем чего-нибудь для релакса? Я с видом крайней степени скепсиса обвёл взглядом помещение. В углах заметил отложения плесени и поморщился. К спиртному вообще относился резко отрицательно — видел, во что оно превращало даже самых приличных людей. Но почему-то подумал, что сейчас нам обоим, возможно, это было необходимо. — Ты хоть знаешь, что это такое? — поитересовался, покосившись на её трофей. Она усмехнулась и безразлично пожала плечами. — Какая разница? Главное, чтобы градус был. — Дай сюда, — я вырвал у неё бутылку и повертел в руках. Виски. Судя по этикетке, редкий, дорогущий сорт, припасённый Кенни для особых случаев, когда к нему наведывались его друзья-толстосуммы. — Градус ей главное. Давай полегче что-нибудь. Не хватало ещё, чтобы тебя разнесло с первого глотка. Микаса надулась, но пререкаться не стала. В итоге мы заменили виски на бутылку «мерло́», на вид более безобидную, и вылезли из погреба, оставив плесень и призраков Кенни в покое. Вернувшись на кухню, я рылся в шкафах в поисках бокалов. Сестра уселась за стол, уныло ковыряясь вилкой в тарелке, как вдруг её осенило: — А давай камин затопим? — серые глаза загорелись надеждой. — Поужинаем там, посидим у огня. И вино как раз в тему. Перспектива провести вечер в полумраке, слушая потрескивание дров, показалась неожиданно заманчивой. — Тогда постели там что-нибудь, перенеси еду и всё остальное. Микаса улыбнулась, схватила тарелки и упорхнула в гостиную. Я вздохнул и вышел на террасу, где нашёл дрова под навесом в куче. Сгрёб охапку, вернулся в дом, мысленно ругая Кенни за беспорядок. Свалил всё это добро у камина, покопался в поисках щепок и бумаги. Сестра уже вовсю хлопотала, таская подушки и пледы. Когда она закончила, место стало походить на маленькое, уютное гнездо. Я развёл огонь; языки пламени начали жадно пожирать щепки, стремительно перебираясь на дрова. Те затрещали, разбрасывая снопы искр, и в комнате стало ощутимо теплее. Устроившись на этом мягком лежбище, мы молча принялись за еду, не отрываясь от созерцания пламени. Дождавшись, когда сестра прикончит свой ужин, я выдернул пробку из «мерло». Напиток оказался насыщенного рубинового цвета, с запахом вишни и терпкой древесной коры. Плеснул себе немного, а после наполнил бокал Микасе. Она долго изучала его, нервно поглаживая тонкую ножку пальцами. — Знаешь, — тихо произнесла, не отрывая взгляда от напитка, — я так не хочу возвращаться домой. Там снова школа, снова дополнительные и мать… Я понимающе кивнул, как никто другой зная, что такое «мать» в её случае. Вечные придирки, заоблачные требования, до которых сестре было не допрыгнуть. — Рано или поздно придётся, — небрежно бросил, сделав глоток вина. Микаса тяжело вздохнула, комкая край пледа. — Почему она так? Почему этот ёбаный мед, если я ей сто раз говорила, что не хочу? — гневно выпалила и осушила половину бокала залпом, скривившись. — Потому что этого хотел отец. — Что? — Ты же знаешь, что он светило нейрохирургии. Ну, по крайней мере, был им, когда жил с нами. Не в том суть. В общем, они мечтали о династии медиков и всё такое. — Впервые об этому слышу… — Неудивительно. Ты ж тогда ещё пешком под стол ходила, когда они развелись. — Мама никогда не говорила об этом, да и об отце тоже, — в её голосе появился оттенок раздражения. — Почему же они развелись? Я досадливо цокнул, отворачиваясь. Дёрнул же меня чёрт за язык. Сейчас начнётся допрос с пристрастием, а мне всего-то хотелось просто смотреть на огонь и тщетно пытаться вытравить из головы недавний, до обидного провальный, минет. — Банально всё, — нехотя проговорил, выпив ещё. — Из-за измены. Только изменил не отец, как это частенько бывает, а мать… Микаса шумно втянула носом воздух и уставилась на меня, не веря своим ушам. Лицо залилось краской, в зрачках отражалось недоверие вперемешку с зарождающимся гневом. Я видел, как рушился её мир. Кушель, вечно выставлявшая себя неприступным бастионом морали, вдруг оказалась… не такой уж и непогрешимой. — Да, Микаса, — пробормотал, стараясь говорить как можно нейтральнее. — У мамы случилась интрижка на работе. С каким-то типом. Отец узнал. Потом развод, делёжка имущества и вся вот эта хрень, какая полагается в таких случаях. Сестра часто заморгала, словно пытаясь прогнать наваждение, и, поджав губы, допила вино. Я буравил взглядом узор на ковре, а в голове, как слайды старой киноплёнки, прокручивались фрагменты прошлого: истошные вопли, реки слёз, звон разбитой посуды, хлопанье дверью, от которого содрогался весь дом. Палитра детства, вымазанная ненавистью и обидой. И я, мечущийся между двух огней, пытающийся понять, кто прав, а кто виноват. В глотке засаднило, до дрожи захотелось прикурить, но здесь нельзя было. Микаса бесшумно поднялась, переступив через подушки, разбросанные как попало, и, собрав пустые тарелки, отнесла их на кухню. Вернувшись, села рядом и придвинулась ближе, так, что наши колени почти соприкасались. Тепло, не то от неё, не то от треска поленьев, не то от выпитого вина, чёрт его разберёт, немного согревало. — Полный пиздец, конечно… — прошептала сестра с надрывом, словно выплюнув предсмертный хрип. — Я в шоке. Как она могла опустится до такого? Измена — это же грязное предательство собственного выбора… Я медленно повернул голову и окинул её ленивым взглядом. «Грязное предательство, говоришь?» — криво усмехнулся про себя. Пожалуй, да, определение подходящее. Только этот мир до тошноты набит подобной мерзостью, и интрижка Кушель на работе — лишь жалкая капля в этом океане. Я не отрываясь смотрел на Микасу. Её лицо в пляшущих отблесках огня казалось почти призрачным, наивным. — Забавная ты, — процедил, обильно сдобрив слова иронией. — Разве мы с тобой не из того же теста? — О чём ты? — О том, что вчера и сегодня я изменил Петре с тобой. Любопытно, что ты теперь думаешь о нас? Микаса поморщилась, в серых омутах промелькнуло что-то наподобие досады и разочарования. Взгляд стал тяжёлым, пронизывающим. — Мы — это совсем другое, — выпалила она, словно это было индульгенцией отпустить все наши грехи. — Да неужели? — я небрежно склонил голову. — Лицемерием за версту несёт, знаешь ли. Значит, маме нельзя, а нам можно, потому что у нас якобы особые обстоятельства? — Ой, блять, вечно ты её выгораживаешь… Я хмыкнул, сдерживая рвущееся наружу раздражение и поддавшись идиотскому импульсу, почти коснулся её уха. Сестра пахла вином и чем-то ещё неуловимо приятным, что заставляло кончики моих пальцев подрагивать. — Не спеши судить других, когда сама не святая, — прошептал, опалив нежную кожу своим дыханием. — Кто знает, возможно, мы с тобой в тысячу раз хуже, чем наши родители.