Stay here to live this day

Mikasa Зеркало, будь оно неладно, сегодня решило сыграть роль злобного двойника. Обычно, знаете ли, отражение просто повторяет, что ты делаешь, эдакий покорный раб твоих гримас. Но сегодня эта стекляшка, похоже, решила ещё и комментировать. «Ну и видок, Микаса» — кажется, шептала она мне, предательски высвечивая синяки под глазами и потухшие искры в некогда лучистых глазах. Школьный туалет, обычно кишащий крашеными блондинками и скандальными сплетнями, на удивление оказался пустым, создавая идеальные условия для акта мазохизма, выходящего за рамки банальных царапин ручкой. Истинно жалкое зрелище. А я, по идее, вообще не должна влачить убогое существование. Спортсменка, отличница, да и, чего греха таить, — вполне себе красавица. Ну, ладно, последнее — это скорее мнение мамы и парочки безнадёжных воздыхателей из параллели. Но суть не в этом: я должна быть довольной, трепетной бабочкой порхать над этим чёртовым миром и ловить каждый рассвет. А вместо этого стояла у зеркала, вглядываясь в собственное отражение, словно ожидая откровения от куска стекла. Но, само собой, никакого откровения не последовало. Только я, моё искажённое лицо и тихий шелест безысходности, резонирующий в груди. И эта безысходность пахла вовсе не сыростью школьного туалета, а дорогим парфюмом, который Леви подарил мне на моё семнадцатилетие. Ирония, что ни говори. Он, сам того не ведая, купил мне эссенцию тоски по нему. Я пшикнула пару раз на запястье и вдохнула. Вместо обещанного бодрящего цитруса — горечь с металлическим привкусом собственной подлости. Потому что любить своего брата — это как минимум табу. Как максимум — прямой путь в преисподнюю, причём без права на апелляцию. И дело даже не в любви, как таковой. Ну, люблю я его. И что с того? Мало ли кого мы любим? Я вот ещё пирожные обожаю, но не врываюсь же в кондитерскую с воплем: «Отдайте мне все, немедленно!». Чувства к брату — это особенная пытка, извращённый способ самоуничтожения. Как яд, что принимаешь малыми дозами, наслаждаясь горечью на языке. И хуже всего то, что Леви ни в чём не виноват. Он просто есть. Просто дышит тем же воздухом, просто живёт в одном доме со мной, просто мимолётно касается моей руки, передавая чашку чая по утрам. Забавно, что этого «просто» оказалось достаточно, чтобы сердце сорвалось и рухнуло к его ногам. Тяжело вздохнув, я плеснула в лицо обжигающе-ледяной водой, в надежде хоть немного прийти в чувство, и взглянула в зеркало. Злобное стёклышко немного подобрело. Или это свет стал мягче, рисуя менее жестокие тени на моём лице? Вода стекала по подбородку, смешиваясь с призрачным ароматом духов. Капля за каплей, подобно песчинкам в часах, отмеряла секунды, потраченные на бессмысленное, сладостное страдание. Возможно, стоило честно признать, что я не хотела исцеления? Боль уже давно стала моей частью, проникла в каждую клетку и превратилась в пагубное топливо, что поддерживало лишь слабое мерцание жизни. Пожалуй, пора обзавестись котом. Или, как советуют мудрые психологи, найти себе хобби. Вышивать крестиком, собирать почтовые марки, сочинять фанфики о героических эльфах, спасающих мир от нашествия плюшевых единорогов. Что угодно, лишь бы отвлечься от Леви и его дьявольски притягательного флёра отстранённости. Но нет, я, как мазохистка, искушённая годами, выбираю уже знакомую тропу погибели — тонуть в собственной безнадёжности, как в зыбучем болоте. И чем глубже смогу увязнуть, тем, как это ни парадоксально, слаще. Такова уж моя порочная зависимость. Покинув уборную, я нос к носу столкнулась с Имир. Она стояла у стены, со скрещёнными руками на груди. Высокая, поджарая, с короткой стрижкой, выбивающейся в небрежные пряди, и пронзительным взглядом золотистых глаз. Однако больше всего в ней выделялись веснушки. Бесчисленное множество мелких, огненных крапинок, будто солнечные брызги, навечно запечатлённые на коже. — Ну ты и пропажа, Аккерман! Я уж думала, тебя в параллельную вселенную засосало. Пять минут обещала, а тут хоть караул кричи, — проворчала подруга и, подхватив меня под локоть, потащила в сторону лестницы. — Пошли задымим, а то чую, скоро совсем кукухой поеду от этой ёбаной химии. В раздевалке, где спёртый воздух густо пах по́том и нафталином спортивной формы, мы торопливо натянули куртки. Имир, верная своему стилю, облачилась в кожанку, явно сорванную с плеча матёрого байкера-анархиста. Моя чёрная парка, на её фоне, казалась жалкой тенью, лишённой всякой индивидуальности. За углом школы нас уже поджидала небольшая стайка таких же неприкаянных душ, ищущих утешение в никотине и кратких передышках между уроками. Имир достала пачку сигарет, выудила две и протянула одну мне. Я не отказалась — успела прикипеть всей душой к этой гадости. Щёлкнув зажигалкой, затянулась, ощущая, как никотин расползался по венам, принося кратковременное удовольствие. Декабрь выдался мерзким до тошноты. Не то чтобы морозы трещали и снег скрипел под ногами, создавая атмосферу зимней сказки. Нет, декабрь притворился жалкой, облезлой осенью, выкрашенной в оттенки отчаяния. Небо — сплошное мокрое полотно, с которого то и дело срывалась мелкая, противная морось. Ветер шнырял по улицам, как вороватый нищий, выхватывая из-под курток тепло и унося его в сырую, беспросветную даль. Вокруг — такие же мрачные лица. Все мы тут надломленные и потерянные. — Что стряслось? — голос Имир прорезал тишину; пепел с её сигареты упал на потемневшие от слякоти сапоги. Я выдохнула столб дыма, наблюдая, как он медленно растворялся в сыром воздухе. — Всё нормально, — привычно соврала, пожав плечами. — Просто устала. — У тебя было такое лицо, будто ты хлебнула ледяного дыхания дементора, — парировала подруга, прищурившись. — Так, колись. Или мне самой вытягивать клещами? Ох, уж это она умела. Имир — язва подноготная. Правда язва, что и тебя из задницы вытащит, если потребуется. Поэтому я молчала. Смотрела, как догорала сигарета, чадя в предсмертной агонии и оставляя лишь жалкий фильтр. Рассказать ей?.. О Леви? Мысль об этом нещадно обожгла внутренности. Не то чтобы я не доверяла Имир. Наоборот, ей я доверила бы свою почку в час ночи на задворках ада. Но произнести вслух о том, что чувствовала к Леви, — это всё равно что собственноручно подписать приговор о невменяемости. Как публично признаться в государственной измене разуму. — Да всё нормально, правда, — я повторила, туша окурок о шершавую стену и тут же перевела тему: — А у тебя там что? Каникулы же начинаются, чего не сияешь от счастья? — Ага, каникулы, — она достала новую сигарету и жадно прикурила. — Хана мне. Батя решил, раз я буду дома сидеть, то самое время превратить меня в дармовую рабыню. Я и так целыми днями что-то таскаю, убираю, мою… Хоть бы копейку кинул, скряга. А тут ещё и эта грёбаная химичка со своими дополнительными. Я хмыкнула в знак полного согласия. Мои «каникулы» немногим отличались от её каторги. Мама, конечно, не заставляла меня ворочать мешки с цементом, но безумная идея вылепить из меня идеальную дочь, способную одновременно и пироги печь, и теоремы доказывать, не давала ей ни секунды покоя. Поэтому между изнурительными тренировками и репетиторами я, как дрессированный тюлень, вымуштрованно улыбалась и старательно изображала неугасающий энтузиазм, когда она в очередной раз рассказывала о перспективах моего ослепительного будущего. — Понимаю, — я потянулась к её карману, по-хозяйски выудила пачку и достала новую сигарету. — Хочешь, махнёмся? — Не, спасибо, — Имир мрачно ухмыльнулась. — От твоей матери меня тошнит больше, чем от батиных нравоучений. Лучше уж цемент. Там только спина ноет, а не душа. Хотя, в твоей жизни есть один проблеск света, конечно… Я вопросительно вскинула бровь, теряясь в догадках о её «свете». Заметив моё замешательство, подруга закатила глаза и с наигранной театральностью произнесла: — Твой старший братик, само собой. Я бы с ним и цемент таскала, и полы драила, и даже в химию ударилась. Вот уж кому генетическая лотерея улыбнулась во весь рот. Ну, это если тебя не считать, конечно. Я затянулась, чувствуя, как предательски зарделись щёки. Имир, как всегда, била точно в цель. Сама того не подозревая. Или, наоборот, подозревая?.. — Леви как Леви, — небрежно заявила я, старательно скрывая неожиданно нахлынувшее волнение. — Только цемент таскать он точно не станет. Скорее уж заставит тебя. Слишком это… грязное занятие. — Грязное — не грязное, а парень — огонь, — подруга не унималась, явно поддразнивая меня. — Жаль только, через полгода выпускается. Я сделала несколько коротких затяжек и потушила сигарету, размазывая пепел о стену с каким-то извращённым наслаждением. Внутри всё спуталось в тугой, болезненный узел. И дело даже не в Имир и её «невинных» заигрываниях, затрагивающих тему моего брата. Дело во мне. В моём влечении, которое я старательно хоронила под маской безразличия. Я презирала себя за эту слабость, за химию, что взрывалась внутри при одном только взгляде на него. За то, как непроизвольно начинала следить за каждым его жестом, ловить обрывки фраз, тонуть в глубине серых глаз. Это было неправильно, опасно и заранее проигрышно. Трудно сказать, в какой именно момент брат перестал быть просто братом, а стал чем-то большим, вожделенным и запретным. Кажется, это случилось около трёх лет назад. Может, после того, как он защитил меня от уличных хулиганов в парке, отделавшись лишь рассечённой бровью. Или когда помог подготовиться к сложнейшему экзамену по математике, терпеливо объясняя одну и ту же формулу до тех пор, пока до моей тупой головы наконец не дошло. А может, всё началось значительно раньше, в те беззаботные дни, когда Леви читал мне истории перед сном, заботливо укрывая одеялом и нежно поглаживая по волосам. — Ерунда, — я махнула рукой, отгоняя нахлынувшие воспоминания, и достала из кармана мятную жвачку. — Переживёшь. В мире полно других красавчиков, готовых носить тебе цемент хоть в зубах. — Да уж, очередь из цементоносцев выстроилась до самой ж… — Имир осеклась, резко подалась вперёд и едва заметно кивнула куда-то мне за спину. По коже пробежал ледяной озноб. — Не поминай чёрта… Я медленно обернулась. И точно. Прямо за мной, сотканный из декабрьской мглы, возник Леви. Его глаза — два дымчатых осколка — смотрели в упор, прожигая меня насквозь. Сердце споткнулось, застыло, а затем забилось трепетной голубкой в тесной клетке груди. Я забыла как дышать, как говорить, как притворяться равнодушной. На нём была привычная чёрная куртка, потёртые джинсы и высокие ботинки на шнуровке. Вообще весь его облик источал какую-то отстранённую элегантность, будто он сошёл прямиком с обложки милитари-шик журнала. — Что, опять куришь, Микаса? — прозвучал низкий, обжигающе хриплый голос прямо возле уха. — Мне казалось, мы с тобой договорились… Кровь прилила к щекам и шее, делая их горячими. Договорились? Я не помнила ничего подобного. Впрочем, возможно, он и говорил что-то в таком духе, когда в последний раз застукал меня с сигаретой у чёрного входа в кинотеатр. Но тогда я была слишком занята попытками не выдать башенного сердцебиения, чтобы вникать в смысл его слов. — Просто… захотелось, — сказала первое, что пришло в голову, нервно сминая в пальцах край куртки. — Или только тебе можно? — Только мне, — отрезал брат, пресекая спор на корню одним своим тоном. — А тебе, надеюсь, хватит ума не гробить своё здоровье. Я фыркнула и закинула в рот жвачку, с трудом сдерживаясь, чтобы не огрызнуться в ответ. Он перевёл оценивающий взгляд на Имир, подруга тут же стушевалась под его пристальным вниманием. — И тебе привет. Не думал, что твоя дружба с Микасой крепнет в табачном дыму. Она неловко пожала плечами, отведя взгляд в сторону. Имир, в отличие от меня, всегда испытывала перед Леви какой-то животный трепет. Видимо, осознавала, что он неприкасаемый, из другого теста слепленный. — Ну, я пойду, наверное, — пробормотала она и, сочувственно хлопнув меня по плечу, спешно ретировалась. Оставшись наедине с братом, я с притворным интересом пялилась на свои кроссовки, боясь поднять глаза и встретиться с его суровым взглядом. Знала, что он осуждал меня. За пристрастие к курению, за общение с сомнительными личностями и за то, как бессмысленно, по его мнению, я тратила своё время. — Что ты здесь делаешь? — поинтересовалась, смутно припоминая, что Леви никогда не курил на территории школы и случайным гостем в этой пропахшей никотином обители быть не мог. — За тобой пришёл, конечно же, — с усталым вздохом ответил брат. — Мама просила передать, чтобы ты сегодня не задерживалась: у неё есть сюрприз. Сердце болезненно сжалось в тиски тревожного предчувствия. Сюрприз? Что ещё за сюрприз? Зная нашу маму, это могло быть что угодно — от внезапного приезда дальней родственницы из провинции до попытки познакомить меня с каким-нибудь «перспективным молодым человеком» из её круга общения. И в обоих случаях меня ждал вечер, полный неловкости и фальшивых улыбок. — И что за сюрприз? — пробормотала я, зная наверняка, что ответа от Леви не дождусь. Он никогда не раскрывал карты заранее, предпочитая держать интригу до последнего момента. — Узнаешь вечером, — уклончиво ответил брат, пряча длинные пальцы в карманах куртки. — Уже извелась вся от нетерпения? Я сглотнула ком в горле, пытаясь унять внезапно подкатившую тошноту. Извелась? Ещё как. До побелевших от напряжения костяшек, до сосущей пустоты в желудке. Но причина была вовсе не в сюрпризе матери, а в невероятной близости Леви, от которой я отчётливо чувствовала обжигающий терпкий аромат его парфюма. — Хорошо, — согласилась, понимая, что сопротивление бессмысленно. Едва мы вышли за территорию школы, холодный декабрьский ветер тут же принялся играть моими волосами, забираясь ледяными пальцами под куртку. Леви, будто непогода ему нипочём, сохранял на лице невозмутимое выражение. Он, по обыкновению, шёл немного впереди, от чего мне приходилось почти бежать, чтобы не отставать. Господи, как же меня раздражала эта его привычка — держаться на расстоянии, даже когда мы рядом. Я перехватила поплотнее лямку сумки, пытаясь согреть окоченевшие пальцы. Ветер усилился, хлестнул меня по лицу и заставил зажмуриться. Когда я снова открыла глаза, Леви был ещё дальше.

***

Вечер прошёл даже хуже, чем я ожидала. Мамин «сюрприз» — знакомство с сыном её коллеги, лощёным выскочкой в костюме, явно стоившем целое состояние. Он без умолку трещал о бизнесе, о масштабных проектах, окидывая меня голодным взглядом. А я смотрела на Леви, который сидел напротив, с каменным выражением лица наблюдая за этим представлением. Его взгляд словно говорил: «Видишь? Вот твоё место, вот твоё будущее. Будь хорошей девочкой и не высовывайся». Раздражение взметнулось во мне горячей волной. Хотелось подняться, плеснуть этому холёному индюку в лицо вином и уйти, громко хлопнув дверью. Но приходилось изображать улыбку, кивать в нужных местах и демонстрировать мнимый интерес. После ужина я выскользнула на балкон, задыхаясь от духоты и фальши. Судорожно вскрыла новую пачку, купленную «на всякий случай», и прикурила сигарету, как последний шанс на спасение. Ноги были ватными, тело лихорадило. Никотин немного успокаивал, но оставлял во рту мерзкий привкус. Я ненавидела себя за эту беспомощность, за неспособность отказать, за то, что раз за разом шла на поводу у желаний матери, которая становилась всё более изобретательной. Никак не могла понять, зачем ей так внезапно понадобилось выдать меня замуж, когда я ещё даже школу не окончила. Знала, что это не забота, не искреннее стремление сделать меня счастливой, а какая-то маниакальная зацикленность на чужом успехе. Успехе, который она, по какой-то причине, решила сконструировать из меня. Словно я — сгусток глины в её руках, который можно преобразовать в форму, отвечающую её скрытым амбициям и несбывшимся мечтам. Услышав скрип открывающейся двери, я обернулась. Леви. Неудивительно. Кто, если не он, будет меня контролировать? — Зачем ты это делаешь, Микаса? — спросил брат, подойдя ближе. Я уловила в его голосе нотку беспокойства, но выдержала паузу, заворожённо глядя на тлеющий кончик сигареты, жадно поглощающий табак. — А ты? — усмехнулась, с наслаждением втягивая горький дым. — Зачем позволяешь ей управлять моей жизнью? Он окинул меня оценивающим взглядом. Внутри вновь вспыхнула ярость — плотная, тягучая, с привкусом обиды. Ярость на мать, с её стремлением «облагодетельствовать» мою жизнь, на этого ухоженного павлина, которого она сегодня выставила на показ, и на Леви, который всегда был её правой рукой в этой битве за «светлое будущее». — Как же всё заебало… — докурив, я швырнула окурок через перила и повернулась к брату, наградив его ледяным взглядом. — Но знаешь, что бесит больше всего? Твоё постоянное молчание. Твоё… совершенство. Будто ты не человек, а грёбанный кусок металла. Его взгляд по-прежнему был прикован ко мне, и в нём я отчётливо видела неприклонное спокойствие. Ни малейшего признака удивления, замешательства или злости в ответ на мою эмоциональную вспышку. Это невероятно раздражало. И с каждой секундой во мне крепло желание схватить этот идеальный фасад и разнести вдребезги, чтобы увидеть хоть какой-то отклик, хоть что-то, доказывающее его человеческую природу. — Совершенство? — хмыкнул Леви, едва заметно дёрнув уголком губ. — Не думаю, что ты когда-либо видела меня в таком свете. Скорее наоборот. — Неважно. Просто… перестань смотреть на меня так, будто я — главное разочарование твоей жизни. — Ты же знаешь, что это не так, — ответил брат, приблизившись. Расстояние между нами сократилось до критической точки, и я почувствовала лёгкое дуновение его дыхания на своей коже. Будто дикий зверь, сердце застучало в груди, не слушая никаких увещеваний успокоиться. В тот же момент из головы вылетело, о чём мы вообще спорили и из-за чего ругались. — Т-тогда почему?.. — прошептала я, утонув взглядом в серых глазах. — Почему позволяешь ей вмешиваться в мою жизнь, устраивать эти идиотские смотрины? Он устало вздохнул. В полумраке балкона его облик казался ещё более резким, скульптурным. Я застыла в ожидании ответа, боясь разрушить хрупкое равновесие повисшее между нами. — Она хочет как лучше, — наконец произнёс Леви. — Ты же знаешь, как сильно мама беспокоится о тебе. Ей кажется, что она должна подготовить тебя к взрослой жизни, обеспечить достойное будущее. Мы оба понимаем, что её методы далеки от идеала, но такой уж у неё способ выражать свою любовь. — Готовит к взрослой жизни, — я ощутила горький привкус иронии на языке. — Да, конечно. Женщина, дважды залетевшая чёрт знает от кого, учит меня. Как трогательно. — Блять, Микаса… — Перестань её оправдывать, — я продолжила, не сбавляя тон. В груди разгорелось что-то трепетное от осознания, что мне наконец-то удалось вызвать у него хоть какую-то реакцию. — Она ломает мне жизнь. Считает проектом, который нужно довести до совершенства, чтобы потом выгодно сплавить. А ты ей в этом помогаешь. Леви провёл рукой по волосам и отвернулся. Этот жест я видела редко, но каждый раз он выдавал его смятение. Это означало, что сейчас ему действительно тяжело: выслушивать мои истерики, находить объяснения маминым безрассудствам. В каком-то смысле он такой же заложник ситуации, но мне от этого легче не становилось. — Дай сигарету, — неожиданно потребовал брат, чем сбил меня с толку, но я молча протянула ему пачку. Он вытащил одну и чиркнув зажигалкой, прикурил. Отблеск от огня на мгновение коснулся глубины его глаз. — Ты же никогда не курила, — констатировал Леви, не глядя на меня. — Зачем начала? — Ты ведь тоже когда-то не курил, — я пожала плечами, пряча смущение. Не могла же признаться, что украла этот ритуал у него, чтобы почувствовать хоть какое-то подобие близости. — Зачем начал ты? И разве для человека, одержимого порядком и чистотой, курение не является чем-то грязным? — Глупая, — усмехнулся брат. — Грязь — это всего лишь вопрос перспективы. Иногда она скрывает в себе кое-что ценное. Его неожиданно содержательный ответ заставил меня удивлённо улыбнуться. — И что же такого ценного ты отыскал в табаке? — Наверное, то же, что и ты. Леви выдохнул дым; в свете фонаря его скулы вспыхнули холодным блеском. Я знала — ему тоже доставалось сполна. Он всегда был между нами — мной и мамой, живым щитом, громоотводом, вбирающим в себя весь негатив. Он слишком много на себя взвалил. Слишком рано повзрослел. Но я также понимала, что причины, заставившие нас взять в руки сигарету, совершенно разные. — Я так не думаю, — нахмурилась, глядя в тёмную даль. — Ты сильнее меня и в состоянии справиться с чем угодно. — Хочешь уехать? — предложил брат, отправляя окурок за перила. — Уехать?.. Куда? Зачем? — Подумай об этом. Возможно, тебе стоит начать всё с чистого листа в другом месте. Я вглядывалась в его лицо, пытаясь разгадать скрытый мотив. Он правда желал помочь? Или это новый способ избавиться от меня, от моего присутствия, от вечных проблем? — А ты?.. — спросила, с трудом выговаривая слова. — Ты поедешь со мной? Он молчал. И в этой тишине я отчётливо слышала ответ. Он останется. Будет рядом с матерью, разделяя её волнения и неосуществлённые надежды. Леви будто прирос корнями к этому месту, к ней, к чувству долга, которое давило на него непонятным мне грузом. Неужели я для него — пустое место? Неужели наши ссоры, примирения, общие секреты не стоили ничего? Он предлагал мне спасение, билет в новую жизнь, но совершенно не понимал, что смысл моей жизни — в нём. — Поздно уже, иди спать, — отрезал брат, и, уже у выхода, коснувшись ладонью дверной ручки, обронил: — И больше не кури, тебе это не идёт. Он расстворился в полумраке коридора, оставив меня наедине с ночным ветром. Внизу, подобно рассыпанным драгоценностям, мерцал город, но в этом море огней я видела лишь собственное печальное отражение. Заблудшую душу, увязшую в грязных желаниях и страхах, обречённую скитаться в одиночестве. Леви прав: мне нужно уехать. Выкинуть его из головы и начать жизнь с чистого листа. Вопрос лишь в том, хватит ли у меня смелости на этот шаг?