Stay here to live this day

Имир ушла от меня после полуночи, окутав кухню густым шлейфом вишнёвого дыма и непробиваемой самоуверенности (похоже, мне удалось убедить её повременить с поспешными действиями против Кристы). Я прибралась, стараясь даже краем сознания не касаться того, что задумала. Угрызения совести — неприятная штука, но у меня не было времени на рефлексию. Надо бы действовать, пока железо ковалось, и пока мой замысел не покрылся ржавчиной сомнения. Ноги сами понесли меня в сторону его комнаты. Хотя «понесли» — это, пожалуй, слишком оптимистично. Скорее, я тащила себя туда, подобно осуждённому на казнь. Каждое движение отзывалось тяжестью в желудке. Всё-таки, то, что я собиралась провернуть, было… мягко говоря, поступком далеко не самым благородным. Шмонать чужие вещи, как шакал вынюхивать скелеты в шкафу, копаться в подноготной — подло и мерзко. А если этот «чужой» ещё и твой брат, с которым ты делила одну комнату, одни игрушки, одну мать — то это вообще за гранью добра и зла. И здравого смысла. Сглотнув образовавшийся в горле комок, я толкнула дверь. Комната Леви встретила меня стерильностью операционной. Ничего необычного, разве что каталожная точность в расстановке вещей, будто он каждую ночь проводил инвентаризацию своего скромного имущества. Кровать была застелена так, что хоть сейчас принимай комиссию из генерального штаба. На столе — стопка книг, выровненная по линейке, и карандаши, заточенные до самоубийственной остроты. Даже пыль обходила это место стороной, зная, что её сотрут тряпкой, пропитанной раствором тотального перфекционизма. Я начала с малого — с ящиков письменного стола. Бумаги, какие-то квитанции, запасные стержни для карандашей. Всё аккуратно сложено, подписано, рассортировано. Скука смертная. Следующей целью стал шкаф. Открыв дверцу, я ожидала увидеть что угодно: тайник с запрещённой литературой, коллекцию бабочек-мутантов, арсенал для захвата мира. А там… ряды выглаженной одежды, отсортированные по оттенкам чёрного. Даже запах — смесь порошка и лёгкого отчаяния. Я запустила руку в карман одной из курток. Пусто. Во вторую. Тоже. В третьей нащупала что-то твёрдое. Успела обрадоваться, и вытащила… пуговицу. Оторванную, бесполезную пуговицу. К горлу подкатила волна истерического смеха. Мои угрызения совести, вся эта подпольная операция — ради чего? Чтобы найти какую-то пуговицу? Убедиться в болезненной страсти брата к безупречной чистоте? Разочарование обрушилось на меня, как груда кирпичей, погребая под собой последние остатки энтузиазма. Я почти сдалась, признав своё поражение в этой бессмысленной борьбе, как взгляд упал на книжную полку. Ряды томов, подобно солдатам на плацу, выстроились в идеально ровную шеренгу. Перебирать каждую страницу — тот ещё интерактив, конечно, но это был последний реальный шанс найти что-нибудь стоящее. Взгляд нервно метался к двери, пока я бегло пролистывала книги — штук пять из списка школьной литературы, пару томов зарубежной классики. До ужаса обычные, чтоб им провалиться. Я почти смирилась с неудачей и здесь, но примерно на седьмой книге — сборнике депрессивных стихов — наткнулась на белый конверт и замерла. Сразу подумалось о наличных, но внутренний голос твердил об их отсутствии. Всё же, Леви не представлялся человеком, который хранил бы свои средства подобным образом. Немного дрожащими руками, я раскрыла конверт. Внутри оказалось письмо, аресованное брату от приёмной комиссии некоего иностранного университета. Моё сердце пропустило удар. Мозг завис, как старый компьютер, которому пытались скормить слишком большую программу. Не может быть. Полный бред. Но вот оно, письмо с официальным штампом, с предложением учиться, с обещаниями возможностей и прекрасного будущего. Руки задрожали сильнее, текст поплыл перед глазами. Полгода. Он собирался уехать через полгода. И ничего мне не сказал. Вспомнился наш недавнешний разговор — да что там, обычная перепалка про мой отъезд. «Ты поедешь со мной?» — с надеждой спросила я тогда, а он просто пожал плечами, пробормотав что-то неразборчивое. И я, сама наивность, подумала, что брат останется с мамой. Будет присматривать за ней, бережно протирать пыль с её любимого чайного сервиза, не устанет читать нотации о пользе организованности. А оказалось, он вынашивал свои планы. Мой мир в одночасье рассыпался в прах. В голове пульсировала лишь одна мысль: предательство. Подлое, гнусное предательство. Я, конечно, не грезила о вечной клятве верности и совместной старости у камина, но можно было хотя бы обмолвиться: «Я тут собираюсь свалить на другой конец света, как ты смотришь на это, сестра?». К глазам подступили слёзы, но я запретила им проливаться. Несмотря ни на что, мне удалось получить желаемое: рычаг давления на брата, пусть и не совсем в том виде, на который я рассчитывала. Очевидно, что, скрыв письмо, Леви не хотел, чтобы мы с матерью узнали о его содержании. Скорее всего, он планировал сообщить об этом в самый последний момент, тем самым лишив нас возможности повлиять на ситуацию. Особенно это касалось мамы, которая всё ещё надеялась, что мы с Леви последуем её примеру и ударимся в медицину. Но брат никогда не разделял этих стремлений. Да и я, признаться, тоже. Сделав несколько снимков письма, я вернула его в конверт, закрыла книгу и аккуратно поставила на полку. Перед тем, как покинуть комнату, несколько раз окинула взглядом обстановку, убеждаясь, что все вещи на своих местах, а мой ночной визит останется незамеченным. Расследование окончено, доказательства собраны, решение принято. Осталось лишь претворить его в жизнь. Я усмехнулась; Леви даже не подозревал, какие тучи надвигались на его безупречный мирок. Быстро ополоснувшись под душем, я забралась под одеяло с тяжёлым сердцем. В голове метались мысли, сталкиваясь друг с другом и образуя хаотичную массу. С одной стороны, чувствовалось некое удовлетворение от одержанной победы. Теперь я обладала инструментом воздействия на брата, возможностью если не остановить его отъезд, то хотя бы использовать добытые сведения в своих интересах. С другой — остался неприятный осадок. Как если бы я залезла в его душу, вытащила оттуда самое сокровенное и вознамерилась выставить всё это напоказ. От одной только мысли об этом мне становилось противно.

***

После ночного марафона по чужим секретам утреннее соло с тарелкой блинов и горячим какао стало тем же, что и глоток свежего воздуха после удушающей жары. На мгновение удалось забыть обо всех проблемах, сосредоточившись на ярком вкусе ягодного сиропа и нежной текстуре теста. Видимо, сама вселенная решила подкинуть мне небольшую порцию эндорфинов перед надвигающейся бурей. И пока наслаждалась завтраком, параллельно обдумывала, как лучше использовать полученную информацию и осторожно подойти к брату. Леви пришёл чуть позже, когда я заперлась в своей комнате и колдовала над маникюром, щепительно покрывая ногти чёрным цветом и с замиранием на сердце, прислушивалась к звукам из его комнаты. Каждый скрип половиц, любой шорох я фиксировала с маниакальным рвением, пытаясь предугадать его дальнейшие действия. Когда красила мизинец левой руки, брат резко постучал в дверь. Рука дёрнулась, оставив небрежный след вокруг ногтя. Я раздражённо вздохнула — только этого не хватало. — Заходи, — откашлявшись, произнесла нарочито равнодушным тоном. Леви вошёл, с привычной отрешённостью скользнув взглядом по столу, но ничего не сказал о запахе лака или о разбросанных по всему столу склянках и кисточках. — Что тебе понадобилось в моей комате? — спросил, присаживаясь на край кровати и упираясь подбородком в ладонь. Я медленно подняла голову, пытаясь скрыть любой намёк на охватившее меня волнение. Надо же, обнаружил. А я-то думала, что проверила всё до мелочей. — Мне? Ничего, — протянула, несколько раз подув на ногти, — а что случилось? Леви нахмурился, явно не убеждённый моими словами. В серых глазах мелькнула та самая, знакомая мне с детства, смесь недоверия и раздражения. — Дурой-то не прикидывайся. — Слушай, я вообще-то занята. И потом, с чего вдруг такая подозрительность? — Давай начистоту, — брат скрестил руки на груди, — я заметил, что одна из моих книг стояла не так, как всегда. То есть, она находилась на своём месте, но я совершенно точно помню, что она немного выступала вперёд. Этому у тебя есть объяснение, Микаса?.. Внутри всё похолодело. План трещал по швам. Чёртова педантичность брата всё испортила. Я могла бы отрицать до хрипоты, но он не из тех, кто верит в случайности. Леви рос со мной, знал каждую мою уловку наперёд. Врать ему — сродни игре в шахматы с гроссмейстером, имея в распоряжении одни пешки. — Ты серьёзно? Из-за какой-то книги устраиваешь мне допрос? Он запустил пальцы в свои волосы, и этот небрежный жест на секунду заворожил меня. Взгляд задержался на нём чуть дольше, чем следовало. — Микаса, тебе прекрасно известно, что я ненавижу, когда трогают мои вещи. — Ой, да брось, Шерлок Холмс доморощенный, — я закатила глаза, делая вид, что его праведный гнев меня ничуть не трогал. — Ну, взяла я книжку, и что? Мир ведь не перевернулся. Леви, как ужаленный, резко вскочил с кровати, впиваясь в меня уничтожающим взглядом. — Какого хрена, блять, ты роешься в моих вещах? — голос сорвался в крик. Ух ты, кажется я действительно взбесила его. И надо отдать ему должное, даже в этой ярости он был дьявольски хорош. Собравшись с духом, я глубоко вздохнула. Раз уж мосты сожжены, терять больше нечего. Поднявшись с кресла, извлекла телефон из кармана шорт, открыла галерею и продемонстрировала экран брату. — Да, рылась, и, видимо, не зря! — мой голос тоже взлетел на несколько тонов. — И когда же, интересно, ты собирался мне об этом сообщить? Леви врезался взглядом в дисплей, где красовалась фотография его личного письма. Лицо вытянулось, гнев сменился откровенным изумлением. Кажется, я не промахнулась. Теперь он у меня в руках. — Ах ты, маленькая сучка… — процедил сквозь зубы брат, выхватив телефон из моих рук. — Не нужно так нервничать, — промурлыкала я, довольная его реакцией. — Это ведь всего лишь письмо. Точнее, несколько фотографий этого письма. Которые, при желании, может увидеть наша любимая мамочка. Ты ведь не хочешь, чтобы она узнала, правда?.. Леви, с выражением холодной задумчивости в глазах, скользнул по мне оценивающим взглядом, после чего положил мобильный на стол и, криво усмехнувшись, в который раз уменьшил дистанцию между нами до непозволительной близости. Я с трудом проглотила комок в горле — его взгляд пробуждал во мне тревогу. — Ну, должен признать, коготки у тебя, сестричка, что надо, — сказал он, слегка склонив голову. На шее высветились небольшие багровые отметины — немые свидетели страстной ночи с Петрой. «Не такая уж она и кроткая лань», — подумалось мне. — Но позволь поинтересоваться: с чего ты вдруг решила, что письмо расстроит её больше, чем знание того, что ты, как пришибленная, одержима мной? Я ошеломлённо уставилась на него. Аргумент весомый, не поспоришь. Затевая этот шантаж, я никак не ожидала, что Леви выкинет нечто подобное. Видимо, я действительно застала его врасплох, если он готов раскрыть мой секрет — тот самый, который я по своей тупости доверила ему. И теперь начала по-настоящему жалеть об этом. — И что, предлагаешь мне замять это дело? Сбросить всё на тормозах? — Я предлагаю тебе решение проблемы. Ты удаляешь все фотографии, забываешь о существовании этого письма, а я… обещаю подумать над тем, чтобы ничего не рассказывать матери. Я облизнула пересохшие губы, обдумывая дальнейшие действия. С одной стороны, перспектива раскрытия секрета пугала до ужаса. С другой — идея отречься от добытого с таким трудом преимущества казалась невыносимой. Леви не брезговал грязными приёмами, но и я была не так проста, как он думал. — Теперь ты шантажируешь меня? — пробормотала, чуть прищурившись. — Не выйдет. У меня на руках весомое доказательство, а что у тебя? Одних слов будет недостаточно, чтобы убедить её. — Ты недооцениваешь мою изобретательность, Микаса, — он лениво повёл плечом. — Мама всегда была ко мне более благосклонна, чем к тебе. Пара умело подобранных слов, капля актёрского мастерства — и она поверит во что угодно. Сердце неистово заколотилось в груди. Я почувствовала, как мои уши и шея стали горячими. Это правда, что в глазах матери Леви был практически ангелом, в то время как я всегда оставалась в тени, незаметной фигурой рядом с ним. Брату было достаточно лишь намекнуть на мою «одержимость», добавить пару слов о моём вызывающем поведении, и она сразу же примет его сторону. Что ж, ситуация складывалась скверная. Похоже, моя тщательно разработанная схема шантажа стремительно потеряла свою эффективность, превратившись в нелепую и совершенно бесполезную идею. — Нет… — Что значит «нет»? — В этот раз будет по-моему, — твёрдо сказала я, обвив руками его шею. Леви напрягся, но постарался скрыть недовольство моей близостью. — Я хочу, чтобы оставшиеся каникулы ты посвятил только мне. Чтобы мы уехали куда-нибудь, и всё было как раньше. Чтобы ты снова стал моим старшим братом, как в детстве, но с некоторыми… привилегиями. Он удивлённо вскинул брови, посмотрев на меня, как на умалишённую. — Ты ёбнулась, Микаса? Предлагаешь мне инцест, чтобы замять шантаж? Я провела пальцами по его плечу, будто проверяя, не тонет ли в нём сталь. — Послушай, братец, — сделала небольшую паузу, перебегая взглядом от его глаз к губам. — Ты мне должен, и ты это знаешь. Можешь дать мне всего две недели? Две жалкие недели, и я навсегда оставлю тебя в покое. — Напомню тебе, если это вдруг вылетело из твоей головы, у меня есть девушка, — сказал он, убирая мои руки со своих плеч и заняв прежнее место на кровати, закинул ногу на ногу. — И даже если бы её не было, я бы и пальцем тебя не тронул. Я в замешательстве потёрла висок. «Девушка», — эхом отдалось в голове, как ушат холодной воды. Как будто я могла забыть о её существовании. Но, чёрт возьми, неужели эта Петра действительно так много значила для него? — Да, конечно, у тебя есть девушка. Прости, совсем упустила из виду твою невероятную любовь, достойную пера Шекспира. Не обратив внимания на мою колкость, Леви вперил в меня острый взгляд. — Признай, что проиграла, — бесстрастно заявил он. — Удали фотографии и я не стану ничего говорить матери. — Если ты думаешь, что я пойду на это, то совершенно меня не знаешь. Я же сказала, на этот раз всё будет так, как я хочу. Так что давай искать компромисс. Брат вздохнул и закатил глаза. — Как же ты меня зае… — Ну, пожалуйста, — резко взмолилась я, перебивая его. — Всего две недели, и я забуду обо всём, что знаю о тебе. Обещаю. Я удалю фотографии и даже не заикнусь о письме. Просто дай мне то, что я прошу. — Микаса, почему ты вообще решила, что, переспав со мной, тебе станет легче? Я нервно переступила с ноги на ногу. Знала, что интимная интрижка, скорее всего, лишь укрепит привязанность, но только с Леви эти переживания казались желанными. Исключительно с ним я мечтала познать весь спектр ощущений, доступных женщине от связи с мужчиной. С обречённым вздохом, я приблизилась и опустилась к нему на колени. Брат несколько раз моргнул, поражённый моей наглостью, но ничего не сказал. — Я понимаю, что, возможно, сделаю только хуже, но мне необходимо попробовать. Просто позволь мне это. Я не стану навязываться после и выполню все твои требования. В комнате повисла тишина. Леви не отстранился, и меня накрыло жаром от одной только мысли, что я, как нашкодившая кошка, сидела у него на коленях. Его мышцы под моими бёдрами напряглись, дыхание участилось, превратившись в подобие вдоха. Серые глаза встретились с моими, и это был взгляд, полный непривычной оценки; я почти чувствовала, как плавилась под этим пристальным вниманием. — Ты совершенно невыносимая, знаешь? — наконец произнёс он хриплым и немного надтреснутым голосом. — Творишь чёрт знает что, шантажируешь меня, а потом чуть ли не умоляешь трахнуть тебя и ожидаешь, что я просто соглашусь и приму это как должное? — Я не жду, что ты просто примешь это. — А чего ждёшь? Что я паду к твоим ногам, изнывая от желания? — Леви иронично скривил губы в усмешке, в которой было больше раздражения, чем влечения: — Прости, конечно, но ты не в моём вкусе. Я прожгла его сердитым взглядом, от чего он едва заметно кивнул, удовлетворённый моей реакцией. — Я жду, что ты позволишь мне побыть рядом с тобой. Всего две недели. А потом, как ты и хотел, я сделаю всё, что скажешь. Просто, блять, дай мне эту иллюзию. Его кадык дёрнулся. Леви боролся с собой, и это бросалось в глаза. Играть на его чувствах — последнее, чего я хотела, но сейчас у меня не было другого выбора. Я была готова на всё, лишь бы задержать его возле себя хотя бы на мгновение. — Иллюзию? — переспросил брат с сомнением в голосе. — Тебе мало собственных иллюзий, которые ты сама себе вообразила? — Я приму любые последствия, Леви, клянусь. — Пиздец… — устало вздохнул он, прикрыв лицо ладонью. — Хорошо, я согласен. Я застыла, не веря своим ушам. Неужели всё получилось? Брат действительно согласился? Внутри меня всё заликовало, но внешне я сохраняла невозмутимость, подобно опытному игроку в решающей партии. Близился триумф, но не стоило пугать успех преждевременной радостью. — Но, — Леви вернул меня на грешную землю, — есть нюансы. Никаких розовых соплей, истерик, признаний в вечной любви и, самое главное, никакого секса. Две недели… как в старые добрые, согласна? Это мой максимум. Я сглотнула, старательно скрыв промелькнувшее разочарование. Две недели без близости ощущались как строжайшая диета, когда разрешено лишь любоваться десертом, но даже вдохнуть его аромат запрещено. Но это всё равно лучше, чем ничего. Откровенно говоря, секс был скорее навязчивой мыслью, чем конкретной целью. Самое главное — удержать Леви возле себя, а там кто знает, может, его лёд треснет. — Идёт. — Отлично, — отрезал брат, будто хотел поскорее закрыть гештальт. — Теперь будь добра, освободи моё бренное тело. — Чего?.. — Говорю, слезь с меня. Кровь ударила в щёки, обжигая их изнутри. Чёрт, я так увлеклась своей пламенной речью, что совсем забыла, в какой позе вела переговоры. Смущённо потупилась и попыталась ретироваться с максимальной скоростью, но моя нога запуталась в складках покрывала. Я кубарем полетела вниз, хватаясь за всё, что попадалось под руку. В итоге, как по закону подлости, ухватилась за край его рубашки. Пуговицы с треском оторвались, разлетевшись по комнате, подобно искрам от костра. Грация слона в посудной лавке, честное слово. Лицо Леви скривилось в гримасе, и я уже мысленно приготовилась к извержению вулкана, но вместо этого он только раздражённо цокнул языком, глядя на меня сверху вниз. — Ты точно уверена, что тебе так уж необходимо моё общество? По-моему, гравитация к тебе гораздо лояльнее, — процедил брат, разглядывая валяющиеся вокруг нас пуговицы. — Может, просто останешься лежать на полу? Там, по крайней мере, ты не представляешь угрозы для моей одежды. Я поднялась, стараясь не встречаться с ним взглядом. С каждой секундой лицо горело всё ярче, грозясь превратиться в подобие угольного гриля. Вот уж действительно, эффектное начало нашей «семейной идиллии». — Заткнись, — пробормотала себе под нос, присев на корточки, чтобы собрать несчастные пуговицы. — Зашью. Или куплю тебе новую рубашку. — Не сто́ит. Её проще сжечь. — Как скажешь, — буркнула я, бросив трофеи на стол. — Так куда мы едем? Леви снова вздохнул, оценивая ущерб. Казалось, в голове у него уже сформировался подробный список всех тех бедствий, что я успела ему причинить за последние дни. — Попробую договориться с Кенни. Он звал нас к себе в загородный дом, но я отказался. Хотел остаться в городе. Я вскинула брови. Дядя Кенни — личность, конечно, колоритная. Прошлое мутное, привычки ещё хуже, но к нам он всегда относился с какой-то странной, извращённой любовью. Вечно подкалывал, выводил из себя, тем не менее в нужный момент всегда оказывался рядом. — Ты же его терпеть не можешь, — напомнила я. — Ну да. Тебя вот тоже терплю с трудом, но, как видишь, иду на уступки. Сейчас позвоню, узнаю, свободен ли дом… Брат поднялся, сбросил остатки рубашки в сторону, подошёл к окну, выудил телефон и набрал номер. Я украдкой наблюдала за ним, пытаясь прочитать хоть что-то на его лице, но он был непроницаем, как гранитная стена. Говорил коротко, отрывисто, без лишних сантиментов. Спустя считанные минуты завершил беседу, затем обернулся ко мне и сказал: — Собирай шмотьё. Выезжаем завтра утром.