Stay here to live this day

Вопрос застал меня врасплох. Я закашлялась, подавившись дымом. Только начала отпускать эту ситуацию, как её снова бесцеремонно выдернули на свет. Под рёбрами скрежетнуло, острой бритвой полоснуло по старому шраму, и чтобы притупить боль, я затянулась ещё глубже. — Правда, — подтвердила, выдыхая дым в сторону, будто открещиваясь от сказанного. — Пиздец… — Что случилось? — Да ничего, — Жан устало вздохнул, стряхивая пепел с сигареты. — Просто твой братец, блять, опять увёл у меня девушку. Уголки моих губ дрогнули в усмешке. Кирштейн и его нескончаемые жалобы на отсутствие женского внимания. Классика. — Не драматизируй, — проговорила я, вглядываясь в размытое вечернее небо. Огни города расплывались в маслянистом тумане, как и мои мысли. — Вы даже не встречались. Перекинулись парой фраз и всё. — Да заебало, Микаса. Каждый раз одно и то же. Только я на кого-то глаз положу, как этот хлыщ появляется из ниоткуда, очаровывает её своими дешёвыми приёмчиками, и я в пролёте. В определённой мере, я разделяла возмущение и негодование Жана. Меня всё это тоже раздражало. Ведь что ни говори, а Леви пользовался популярностью у девушек, но он никогда не преследовал цель уводить чужих возлюбленных. Просто обладал каким-то чёртовым магнетизмом, перед которым мало кто мог устоять. — Может, проблема не в Леви, а в тебе? — язвительно бросила я, давя окурок в переполненном стакане. — Может, девушкам с ним просто… интереснее. — Да неужели? — Жан подался ближе, почти коснувшись меня плечом. — Думаешь, я недостаточно хорош? Или горишь желанием лично провести сравнительный анализ? Я медленно повернула голову, изучая его взглядом. Как всегда: небрежная причёска, фирменная саркастичная ухмылка и этот маниакальный блеск азарта во взгляде. — Боюсь, мой вкус слишком специфичен для подобных опытов, — парировала, откинув прядь волос с лица. — Я предпочитаю парней с… ярко выраженным дефектом. Со склонностью к саморазрушению, например. А ты, Кирштейн, до тошноты стабилен. — Саморазрушение, говоришь? — протянул он, почесав подбородок. — Что ж, могу организовать. Что предпочитаешь? Игромания? Алкоголизм? Может, вместе вынесем какой-нибудь антикварный салон? Скривившись, я достала новую сигарету. Жан старался казаться крутым, но получалось у него так себе. Он не понимал, что проблема не в его «стабильности» и не в «скуке». Проблема в том, что в моём сердце уже давно застрял ледяной осколок, смотрящий только в одном направлении. — Оставь антиквариат в покое, — сказала я, прикуривая. — Будь собой. Тебе это больше подходит. Он усмехнулся, прислонившись к перилам. Я видела — зацепила. И эта небольшая победа отдалась каким-то странным, почти извращённым удовольствием. Мы годами вели эту игру, обмениваясь язвительными фразами, колкими взглядами, балансируя на тонкой грани между дружбой и чем-то, что так и не решались назвать. Грани, которую я не намеревалась переступать. Пока что. — Итак, тебе нравятся парни, усердно роющие себе могилу? Оригинально, — в его голосе промелькнула нотка… то ли досады, то ли сожаления, мгновенно погребённая под привычной грудой цинизма. — Что ж, в таком случае, твой благочестивый братец — идеальный вариант. Мои брови медленно сдвинулись к переносице. Сердце пропустило удар. — Что ты имеешь в виду?.. — Да ничего особенного, — небрежно ответил Жан. — Просто все вокруг видят, как он надрывается, как выматывает себя до предела. Скоро, блять, перегорит на своём пьедестале «самого-самого». Я выдохнула с облегчением. К счастью, он имел в виду только это. На мгновение мне показалось, что Кирштейн догадался о моих чувствах к Леви. В нынешней ситуации, когда проблем с братом и так предостаточно, это было бы совсем некстати. Впрочем, Жан не настолько умён, чтобы осознать истинное положение вещей. К тому же, в его тоне отчётливо прослеживалась доля зависти. Что, в общем-то, вполне ожидаемо. Однако я прекрасно понимала, что обучение не представляло для Леви абсолютно никакой сложности. Перфекционист во всём, к чему прикасался, он, к сожалению для Жана, не прилагал и половины тех усилий, которые ему приписывали другие. — Не переживай, через полгода Леви выпустится, и у тебя, возможно, появится шанс оказаться на этом самом пьедестале, — я дружески похлопала его по плечу и, потушив сигарету, ушла с балкона, возвращаясь к остальным. Вечеринка была в самом разгаре. Комната купалась в приглушённом сиянии ламп, их лучи отражались от блестящих украшений. Громкая музыка била по перепонкам, вызывая прилив адреналина и намекая на яркую и незабываемую ночь. Но в животе у меня поднималось тошнотворное предчувствие, мешающее расслабиться. Вернувшись к бару, я попросила повторить заказ и пока ждала, обводила взглядом собравшихся. Толпа двигалась в такт музыке, лица теряли чёткость в полумраке. Кто-то смеялся, кто-то болтал, а самые безрассудные (или опьяневшие) целовались в укромных уголках. Я же ощущала себя призраком, наблюдающим за этой яркой живописью, но не имеющим возможности стать её частью. Мой взгляд зацепился за Леви, который, прислонившись к стене, смеялся над чем-то, что ему рассказывала Ханджи, а потом небрежно взъерошил волосы какой-то девушке, вклинившейся к ним. Присмотревшись, я узнала Изабель Магнолию — давнюю подругу брата. Внутри что-то болезненно дёрнулось, оборвалось на самом дне. Я застыла, пристально глядя на эту сцену, словно ожидая, что воздух вокруг нас вдруг почернеет, заберёт в себя все звуки и цвета, оставив лишь глухую тишину. В голове закружились мрачные мысли, как наваждение, необходимое для осознания этой невыносимой реальности. Я никогда прежде не видела на лице Леви такой улыбки. Но именно она залезла под кожу ледяным ужасом, перехватила дыхание своей костлявой хваткой. Я стиснула зубы; нутро полыхало от обиды, приправленной ядовитой завистью. Не впервой, эта гремучая смесь давно угнездилась во мне, как старый товар на пыльной полке магазина, но в этот раз рвануло особенно крепко. Я знала, что должна радоваться за брата, нашедшего тех, кто вызывал у него улыбку, но вместо этого меня выворачивало от жгучей ревности. Глубоко вздохнув, я опрокинула в себя коктейль и поняла, что созрела для следующего. — Ещё один, — прошептала, отгоняя рой тревожных мыслей. Бармен вопросительно вскинул бровь, но, не говоря ни слова, ловко наполнил стакан новой порцией цветастой отравы. Жидкость обожгла горло, а я всё силилась изгнать образ Леви из головы. Бесполезно. С каждым глотком горечь в животе сплеталась в плотный клубок отчаяния. Что же мне теперь делать? Как пережить эту пытку? Защищаясь от боли, я спотыкалась о собственные мысли, снова и снова возвращаясь к неизменному: он не мой. Никогда не был и не будет. И ничего тут не поделать. Прислонившись к прохладной барной стойке, я пыталась раствориться в музыке, но её надрывные стоны лишь усиливали душевную агонию. Аккорды вопили, сливаясь в один чудовищный звук. Заметив Жана, я задумалась. Понимала: то, к чему я собиралась прибегнуть, глупо, неправильно и нечестно по отношению к другу, но меня захлестнула такая волна скверных чувств, что в один момент стало плевать на последствия. Всё, чего жаждала моя измученная душа, — хоть искры внимания от брата. И было совершенно неважно, каким тёмным способом я смогу её добыть. Кирштейн с трудом пробился сквозь толпу, и когда подошёл ко мне, я встретила его с лёгким прищуром. — Уже начала предаваться саморазрушению? — хмыкнул он, присаживаясь рядом. — Или решила за раз восполнить все пробелы в жизни? — Может быть, — ответила я, заливая в себя очередной стакан. — А может, мне просто хочется забыть, что ты считаешь себя центром вселенной. — Ну, если я центр вселенной, то, похоже, ты, — её орбита, раз по-прежнему крутишься вокруг меня. Я приоткрыла рот, чтобы сказать правду — всё было ровно наоборот, но передумала. Жан скользнул взглядом по моему лицу, и его ухмылка на секунду дрогнула, будто за ней мелькнуло нечто большее, чем привычная бравада. Он нарочно не отводил глаз, видимо ждал — сорвусь ли я первой. — Не много ли на себя берёшь, герой? — Я?! — он разыграл невинность, и, перекрикивая музыку, самодовольно протянул: — Возможно. Но, похоже, сегодня тебе это по душе, потому что обычно ты сразу же посылаешь меня нахуй. Кирштейн задел мой стакан краешком пальца, небрежно, почти случайно, но от этого касания по рукам побежали мурашки. Интимности в этом жесте было больше, чем он мог себе позволить, больше, чем я могла выдержать. Похоже, «слёзы единорога» начали делать своё грязное дело. Я чувствовала как внутри меня всё закипало — от злости, от ревности, от желания забыться хотя бы на пару минут. — Пожалуй, ты прав. Тогда как насчёт того, чтобы уединиться? — предложила, пытаясь звучать невозмутимо. — Уединиться? — его бровь поползла вверх, в глазах мелькнул озорной огонёк. — Микаса Аккерман, что это с тобой? — Просто… двое доверенных друзей решают провести время вдали от шумной толпы, — я небрежно пожала плечами. Кирштейн, обычно не терявший времени даром, в этот раз явно медлил, изучая меня с лёгкой усмешкой, но в тоже время — с тем щепетильным интересом, который всегда дразнил и раздражал. — Идём, — сказал, приобнимая меня за плечи, как само собой разумеющееся. Я не стала возражать. Какая разница, что там у меня вспыхнет в ответ на его прикосновения, если ревность выжигала всё остальное напалмом? Жан отвёл меня на кухню, столь же узкую и неудобную, как и весь дом Имир. Запах пролитого алкоголя и дешёвого стирального порошка витал в воздухе, окончательно добивая и без того шаткое ощущение нормальности. — Не передумала, Аккерман?.. — осторожно поинтересовался Кирштейн, останавливаясь у стола. Я мотнула головой и Жан резко прижал меня к себе, накрывая мой рот своим в горячем, почти грубом порыве. Я ответила, не чувствуя ничего, кроме желания поскорее заглушить боль, что разрывала меня изнутри. Привкус алкоголя, смешанный с его одеколоном, на мгновение отвлёк от реальности. Но как только его руки подхватили меня за талию и усадили на стол, осознание вернулось с новой силой. Это был Жан, тот самый Жан, который всегда был рядом, как верный пёс, готовый поймать каждое моё слово. И сейчас, в этом убогом и тесном помещении, он целовал меня так, будто от этого зависела его собственная жизнь. Кирштейн слишком торопился, наверное, боялся, что я передумаю и оттолкну его в самый последний момент. Влажные губы тянулись жадно, слишком настойчиво, без пауз и ритма, и я почти сразу поняла — в этом поцелуе не было ничего особенного. Никакого жара, никакого трепета. Только отчаяние, с которым он пытался доказать мне или себе, что способен увлечь. И по идее, это должно было вызвать у меня отвращение, но я продолжала отвечать механически, позволяя себе тонуть в этой липкой имитации близости. Руки Жана спустились вниз. Он зацепился пальцами за край моего платья, задирая ткань и обнажая кожу. — Микаса, ты… — Жан отстранился, тяжело дыша. — …совсем не здесь, — договорил с еле заметной усмешкой, всматриваясь в моё лицо. Его намерение было явным, однако в голосе слышалась странная смесь досады и осознания. Пальцы всё ещё сжимали ткань, приподнятую до середины бедра, но вместе с тем он не двигался дальше. Похоже, понял, что не ради него я оказалась на этой кухне. И не ради него я позволила этим поцелуям случиться. — Ты используешь меня, Аккерман, — хрипло выпалил он, выпрямляясь. — Но, блять, я всё равно тебе это позволяю. Я горько усмехнулась, притягивая его обратно в свои объятия. — Ты прав: использую. И, если честно, даже не чувствую за это вины. Мои слова повергли Жана в оцепенение: в его расширившихся глазах промелькнуло замешательство. Он открыл рот, собираясь что-то сказать в ответ, но не успел. Дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену. На пороге возник Леви — живое воплощение самого жуткого кошмара, какой только можно было себе представить. В серых глазах плескалась такая неприкрытая ярость, что я рефлекторно вздрогнула. — Что здесь происходит? — спросил брат, приближаясь к нам. Он застыл в шаге от стола, прожигая меня взглядом, словно собирался выпотрошить на месте. Жан, как будто очнувшись от ступора, торопливо отстранился, приводя в порядок помятую рубашку. Атмосфера в кухне мгновенно достигла точки кипения, превратившись в удушающий кокон из ненависти и презрения. Я видела, как по лицу Кирштейна пробежала тень страха, но он всё же попытался сохранить подобие достоинства. — Леви, я… мы просто разговаривали, — пробормотал друг, отступая к стене. Брат презрительно фыркнул, даже не удостоив его взглядом. Весь гнев был адресован лично мне. И я почувствовала, как в кровь ударил адреналин. Вот он, результат моих стараний. Отчаянная попытка привлечь внимание. И она сработала. Леви резко схватил меня за руку и, дёрнув на себя, стащил со стола. — Пошли, — процедил сквозь зубы, сдавив моё запястье так сильно, что казалось, ещё немного и кости сломаются. Взгляд, полный лютой ненависти, метнулся к Жану: — Если я ещё хоть раз увижу тебя рядом с моей сестрой — яйца свои в разных карманах понесёшь. Лицо Кирштейна побелело, как полотно, и, убедившись, что угроза возымела нужный эффект, Леви потащил меня прочь из кухни, а затем и из дома. Я покорно двинулась следом, в последний момент успев подхватить куртку и сумку. Мы вышли на улицу, где свежий ночной воздух ударил в лицо, пытаясь отрезвить. Брат продолжал держать меня за руку, буквально волоча за угол дома, как какого-то преступника. Сердце неистово колотилось в груди, сплетая тревогу с диким, необъяснимым ликованием. Оказавшись достаточно далеко от посторонних, он резко остановился и повернулся ко мне лицом. — Что это сейчас было? — выпалил, глядя на меня с явным отвращением. — Ты окончательно ёбнулась, Микаса? — А что не так? — огрызнулась я, высвобождая руку. На запястье остались красные следы от его пальцев. — Ты же сам говорил, что мне нужно повзрослеть и прекратить вести себя как ребёнок. Вот я и взрослею. Как умею. — Взрослеешь, едва не трахаясь с первым встречным в грязной кухне? — Леви скривился, сунул руку в карман джинсов, достал пачку сигарет, и вытащив одну, прикурил. Я не нашлась с ответом, ведь он, как ни посмотри, был прав. Это был безрассудный и импульсивный поступок, но я не испытывала за него ни капли сожаления. Брат затянулся сигаретой, выпустив дым в ночное небо, и долго молчал, глядя куда-то сквозь меня. — Ты делаешь это назло мне? Специально? — нарушил тишину, подойдя ближе. Я ощутила резкую боль между рёбрами, а затем колючий озноб, бегущий по позвоночнику. — А тебе не всё равно?.. — Не всё равно. Ты моя семья, Микаса. Когда же ты, блять, это поймёшь? — Семья… — с иронией повторила я, криво усмехнувшись. — Семья, которая пытается контролировать меня. Семья, которая стремится сделать меня удобной и послушной. Та самая семья, которая даже ни разу не поинтересовалась, чего хочу я? — Я уже понял, чего ты хочешь, — равнодушно отозвался Леви. — Хочешь напиваться и вступать в беспорядочные связи, уподобляясь дешёвой шлюхе. Но этим ты только позоришь себя, Микаса. И меня. — Позорю?.. — прошептала я, ощущая, как к глазам подступили жгучие слёзы. — Вы с матерью не дали мне шанса быть собой! Вечно ваши правила, только ваша точка зрения и правда, — в горле застрял колючий ком, — но именно вы… нет, ты, сделал меня такой. Он резко выдохнул дым в сторону и уставился на меня так пристально, что мне стало жутко. Взгляд был одновременно холодным и мучительно близким. — Не перекладывай вину на меня, — отрезал брат. — Это ты принимаешь решения, Микаса. Ты выбираешь, как реагировать на обстоятельства. Я не заставлял тебя пить и не принуждал идти к Жану. — Легко тебе говорить, — процедила я сквозь зубы, окинув его уничтожающим взглядом. — У тебя всегда всё получалось правильно. Ты всегда был образцовым сыном, братом. А я? Кто я? Всего лишь призрак рядом с тобой? Тяжесть, от которой ты мечтаешь освободиться? — Да ты заебала, Микаса, — прорычал Леви, почесав бровь кончиками указательного и среднего пальцев. Затем бросил окурок на землю и раздавил ботинком с таким гневом, будто хотел раздавить вместо него меня. — В последний раз спрашиваю, что с тобой происходит? Почему ты так себя ведёшь? Что я должен сделать, чтобы ты перестала? — Ты ничего не можешь сделать, — ответила я, сама поражаясь собственному спокойствию. Голос звучал глухо и отстранённо, будто принадлежал кому-то другому. — Я сама должна перестать. Но не знаю, как. — Хорош мне в уши ссать, — он раздражённо цокнул языком. — Я всё это уже слышал сотни раз. Раздался резкий хлопок салюта, заставивший меня вздрогнуть. Огни, взмывающие в небо и рассыпающиеся искрами, отражались в его зрачках. Леви сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между нами до минимума. Он хотел правду, и готов был вырвать её из меня с кровью. И, чёрт возьми, я знала, что заслужила это. — Я не могу, Леви… — Что ты не можешь, Микаса? Что, блять, ты не можешь? — брат схватил меня за плечи, встряхнув так, что зубы клацнули. — Говори! Что в тебе сидит такое, что ты не можешь мне об этом рассказать? Что? Я зажмурилась, пытаясь остановить дрожь, что била крупной волной от кончиков пальцев до корней волос. Как облечь в слова то, что даже я сама не могла понять? Как рассказать о той внутренней пустоте, что возникла после моей влюблённости в него, о том гнетущем чувстве безысходности и боли? И эта пустота, подобно чёрной воронке, поглощала всё светлое, что ещё оставалось во мне. Она уничтожала меня, мою душу и способность радоваться жизни. Я превратилась в тень, преследующую брата, жаждущую хоть мгновения его внимания, его взгляда, его прикосновения. Каждая девушка, оказывавшаяся рядом с ним, становилась врагом. Я ненавидела их всех, ненавидела за то, что они могли быть рядом с ним, вдыхать тот же воздух, касаться его. Ненавидела себя за эту ненависть, за одержимость, за ничтожную зависимость, но ничего не могла с ними поделать. Эта жажда — не просто невинное желание близости. Мне хотелось вцепиться в него, впитать всего, выжечь на его коже свой отпечаток, который никто и никогда не смог бы стереть. — Не могу… — я открыла глаза и запрокинула голову к небу, умоляя, чтобы брат не увидел моих слёз, — перестать тебя любить. Леви отпустил мои плечи и отступил на шаг назад. Я не видела выражения его лица, но каждой клеточкой тела чувствовала: он всё понял. Медленно, мучительно и с опозданием, но до него наконец-то дошло, что именно так долго терзало меня. Не просто подростковый бунт, не банальная жажда свободы, а нечто гораздо более тёмное, извращённое и табуированное. Он всегда был хорошим наблюдателем, подмечал детали, которые ускользали от других. Но, видимо, до определённого момента предпочитал не видеть главного. — Поехали домой, — бесцветным голосом произнёс Леви. Я судорожно сморгнула слёзы, вытирая глаза тыльной стороной ладони. Внутри всё сковало толстой, непробиваемой коркой льда. Я сделала только хуже. Он не смотрел на меня, не упрекал, не осуждал и даже не пытался предложить помощь. Мои чувства, моя боль, мой отчаянный порыв мужества не задели его, не тронули ни единой струны в его душе. Мне стало бы в тысячу раз легче, если бы он кричал, ругал, обвинял во всех смертных грехах. Но вместо этого Леви просто хотел увезти меня подальше отсюда, запереть в клетке благоразумия и морали, где, по его мнению, мне самое место. Домой мы ехали в гнетущем молчании. Брат смотрел прямо перед собой, напряжённо вцепившись в руль, не обращая на меня никакого внимания, будто я была неодушевлённым предметом. За окном, сквозь пелену прозрачной дымки, проплывали дома, увитые праздничными огнями и манящими вывесками, но всё это казалось лишь бездушной, фальшивой декорацией к фильму, который мне никогда не суждено посмотреть.