Руки, что трогали королевские плечи

Сегодняшний день был обманчиво спокоен и прекрасен. Солнце лило на землю мягкое, золотистое сияние, согревая древние камни дворца. Воздух был теплым и прозрачным, пах нагретой хвоей и цветущим жасмином. Птицы, не ведая о человеческих драмах, заливались трелями, перепархивая с ветки на ветку в дворцовом саду. Но эта идиллия была лишь тонкой декорацией, за которой скрывалась буря. Внутри кронпринца бушевала такая ярая, сконцентрированная решимость и леденящая душу ярость, что вся эта природная гармония гибла, едва приближаясь к его ауре. Мидей отказался от завтрака. Он провел на тренировочной арене почти два часа, но это не была бессмысленная разрядка, как прежде. Каждое движение было отточенным, хладнокровным, подчиненным одной цели. Он не выплескивал гнев, он копил его, превращая в оружие. После он направился прямиком в тронный зал, минуя свои покои. На нем не было привычных бархатных камзолов и шелков. Лишь простые, практичные кожаные штаны, темная льняная рубаха и широкий пояс, на котором висел не церемониальный, а боевой, отточенный до бритвенной остроты меч. Его рыжие волосы были стянуты у затылка, обнажая бледное, словно высеченное из мрамора, лицо. Тронный зал был погружен в утреннюю рутину. Король Еврипон, уже восседавшей на своем высоком троне из черного дерева, принимал доклады от советников. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь витражные окна, рисовали на полу цветные пятна, казавшиеся сейчас лужами пролитой крови. Шаги Мидея, гулко отдававшиеся под сводами, заставили смолкнуть тихий гул голосов. Он прошел по алому ковру, не сворачивая, не глядя по сторонам, и остановился в нескольких шагах от отца. Его тень, длинная и искаженная, легла на ступени трона. — Отец. — его голос прозвучал звеняще-четко, нарушая торжественную тишину. Король Еврипон медленно поднял голову. Его взгляд, тяжелый и пронзительный, скользнул по простой одежде сына, задержался на рукояти меча. — Да, сын мой? — он произнес это с легкой, почти насмешливой интонацией, будто догадываясь, но не веря до конца. — Я пришел сюда, чтобы свергнуть тебя. — слова Мидея упали в гробовую тишину зала, как камни в гладкую поверхность воды. — Долой старого короля! Пришло время для нового правителя! — С этими словами он с резким, звонким лязгом извлек клинок из ножен. Сталь блеснула в разноцветном свете витражей, и он направил острие прямо на грудь отца. На лице Еврипона не было ни страха, ни удивления. Лишь холодная, расчетливая ярость. — Вот оно как, — протянул он. Медленно, с королевским достоинством, он скинул с плеч тяжелый, парчовый плащ, который упал на ступени трона бесформенной массой. Он спустился вниз, чтобы встать с сыном на равных. — И кто тебе нашептал сказки о том, как я взошел на трон? Или тебе, сынок, просто захотелось отцеубийства? — Я сам все понял. — ответил Мидей, его взгляд не дрогнул. — Портреты, исчезнувшие из галереи. Имя, которое стало запретным. Ты стер его, как стирают пыль с мебели. — Он дождался, пока один из стражников, по молчаливому кивку короля, принес тому его собственный, знаменитый своим весом и остротой, меч. Бой должен был быть честным. Мидей был готов либо пасть, либо победить. Третьего не дано. — Эта догадливость — от твоей матери, — хмыкнул Еврипон, сжимая рукоять своего клинка привычным, железным хватом. — Она всегда была мерзавкой. Вечно совала свой нос в мои дела, пыталась править через меня. — Его голос был полон старой, затаенной злобы. — Я не хочу быть таким, как ты! — выкрикнул Мидей, и в его голосе на мгновение прозвучала неподдельная боль. Ради Фаенона, ради их будущего, он сделал последнюю, отчаянную попытку. — Ты можешь просто отойти в сторону. Сложить с себя полномочия. Отдай мне власть добровольно, и ты сможешь дожить свои дни в спокойствии, в почете. Король рассмеялся коротким, сухим, как треск ломающейся кости, смехом. — Даже у львов в прайде власть не передается по доброй воле. Она достается сильнейшему в кровавой схватке. Это закон природы, мальчик, и мы, короли, — самые что ни на есть хищники. — Он принял боевую стойку, его глаза сузились. — Так что хватит болтать. Докажи свою силу. Или умри. Тогда ты будешь достоин этого трона. И дуэль началась. Мидей сделал резкий, обманчивый выпад, но не вперед, а назад, выманивая отца. Старый король, уверенный в своем превосходстве, клюнул на уловку и ринулся в атаку, его клинок свистнул в воздухе, рассекая то место, где только что стоял принц. И в этот миг, когда Еврипон был открыт, Мидей воспользовался моментом. Он действовал не с яростью, а с холоднокровной, почти хирургической жестокостью, которую он почерпнул не из рыцарских романов, а из древних трактатов о войне и анатомии. Его клинок, острый как бритва, со свистом рассек воздух и со страшной, влажной точностью вошел в спину отца, чуть ниже лопатки, под ребро, найдя свой путь прямиком к сердцу. Это был отработанный, убийственно эффективный удар. Еврипон замер, его глаза расширились от непонимания, затем от шока. Он не издал ни звука. Его могучие мышцы обмякли, и он рухнул на каменный пол лицом вниз, а из раны медленно, словно нехотя, стала растекаться алая лужа, сливаясь с цветом королевского ковра. Тишину, последовавшую за этим, нарушили лишь торопливые шаги. В зал вбежала королева Горго, а следом за ней, запыхавшаяся и с сияющими глазами, — Беатрис. Королева даже не взглянула на тело своего мужа. Она подошла к сыну, стоявшему над трупом, и крепко, почти до боли, обняла его. Затем она поднялась на цыпочки и поцеловала его в лоб, оставив на коже след от своей помады. — Я всегда знала, что ты рожден для этого. — прошептала она, и в ее голосе звучала не материнская нежность, а гордость дрессировщика, чей питомец наконец-то показал клыки. — Молодец, король Мидеймос. — И она первая склонила перед ним голову в глубоком, почтительном поклоне. — Я так рада! Я так горжусь тобой! — завизжала Беатрис и, не помня себя от восторга, буквально запрыгнула на него, обвив руками его шею и покрывая его лицо липкими, беспорядочными поцелуями. Мидей стоял неподвижно, как истукан. Его взгляд был пустым, отрешенным. Он смотрел не на тело отца, не на ликующих женщин, а на тяжелую, сверкающую в свете факелов корону, лежавшую на подушке трона. Его пальцы, все еще сжимавшие рукоять меча, разжались, и он ощутил странную, зияющую пустоту в ладони. В себя его вернул только один голос. — Мидей... Зачем? Зачем ты это сделал? Фаенон стоял в проеме двери, бледный как смерть. Его шутовской наряд казался сейчас злой, неуместной шуткой. Его глаза, обычно такие ясные и смеющиеся, были полны ужаса и непонимания. Этот тихий, срывающийся вопрос врезался в сознание Мидея острее, чем любой клинок, заставляя его впервые за этот день почувствовать всю тяжесть содеянного. Новый король медленно повернул к нему голову. Он сделал шаг навстречу, их взгляды встретились. В глазах Фаенона он искал одобрение, поддержку, но нашел лишь пропасть. Он попытался что-то сказать, найти оправдание, но слова застряли в горле комом стыда и отчаяния. Он выдержал этот взгляд несколько секунд, а затем, с резким, почти грубым движением, оттолкнул и Фаенона, пройдя мимо, как сквозь пустоту. Стража, придворные, все замершие в немом оцепенении, один за другим начали опускаться на колени. Скрип доспехов, шелест одежд — это был единственный звук. Король умер. Да здравствует король. ~~~ Два дня. Сорок восемь часов, проведенных в аду церемоний, притворных соболезнований, ледяных взглядов знати и тягостного бремения короны, впивающейся в виски. Лишь когда последний советник удалился, а стража замерла на своих постах, Мидей смог вырваться из позолоченной клетки тронного зала. Он не пошел в свои новые, роскошные покои, а почти побежал по знакомым, узким служебным коридорам, ведущим в крыло прислуги. Он вошел без стука. Комната Фаенона была такой же крошечной и аскетичной, как и всегда: простая кровать, грубый деревянный стул, свеча, догорающая на табурете. Воздух пах мылом и древесной стружкой — Фаенон что-то мастерил. Сейчас он стоял спиной к двери, снимая свою пеструю шутовскую куртку, чтобы надеть простую льняную рубаху. Услышав скрип двери, он обернулся и замер. Его руки опустились, а в широко раскрытых глазах, отражавших трепетный огонек свечи, плескалась целая буря — боль, разочарование и немой укор. Пространство между ними, обычно такое малое, что его можно было преодолеть одним шагом, теперь казалось пропастью. — Добрый вечер, Ваше Величество. — тихо произнес Фаенон, и его голос, всегда такой живой и звонкий, прозвучал глухо и церемонно. Он склонился в низком, почтительном поклоне, который резал душу больнее любого ножа. — Оставь эти формальности, Фаен. — голос Мидея сорвался, прозвучав хрипло. Он захлопнул дверь, прислонившись к ней спиной, словно пытаясь отгородиться от всего внешнего мира. — Ради всего святого, не ты... — Он провел рукой по лицу, и в этом жесте читалась такая смертельная усталость, что, казалось, он вот-вот рухнет. — Я должен был это сделать. Просто обязан. И теперь... теперь мы с тобой свободны. Мы можем быть вместе столько, сколько захотим. Разве не об этом мы мечтали? Разве не этого ты хотел? — Не такой ценой. — ответил Фаенон, и каждое слово было отточенным и четким, как удар кинжала. Он не кричал, но от этой тишины его речь звучала оглушительно. — Ты понимаешь, что ты натворил? Ты не просто убил короля, ты вбил последний гвоздь в наш общий гроб. Пророчества той колдуньи... они сбываются. Одно за другим. Мой отец мертв. Ты убил своего отца и получил власть. У тебя будет наследник... — его голос дрогнул. — И следующее на очереди... наша скорая смерть. «Словно смерть от собственной руки... или от руки очень близкого человека». Ты помнишь? — Он смотрел на человека, который был для ним всем — солнцем, воздухом, смыслом, — и видел теперь чужака с пустыми глазами и руками, испачканными кровью. — Я пришел сюда не для того, чтобы обсуждать бредни полоумной старухи! — Мидей резко оттолкнулся от двери. Его движения были порывистыми, нервными. Он схватился за свою голову, за тяжелую, инкрустированную сапфирами корону, и с силой стянул ее. Металл больно задел кожу, но он не обратил на это внимания. — Вот! — он протянул ее Фаенону, и в его глазах горел лихорадочный, нездоровый блеск. — Она твоя. Весь этот цирк... он твой. Поздравляю, Ваше Величество. Да здравствует король! — И он, король Мидеймос, опустился перед сыном садовника на одно колено, склонив голову в глубочайшем поклоне, протягивая ему символ своей власти, как вассал — сюзерену. — Ты... ты шутишь... — Фаенон отшатнулся, наткнувшись на край кровати. Его лицо вытянулось от неподдельного ужаса. Он, чьи пальцы знали только грубую ткань шутовского наряда и рукоять садовых ножниц, должен был принять корону? Крестьянин, ставший правителем? Это было немыслимо, кощунственно, безумно. — Нет. Я абсолютно серьезен. — Мидей поднял взгляд. В его желтых глазах не было ни капли безумия — лишь бездонная, леденящая душу ясность отчаяния. — Это мой подарок тебе. Как я и обещал там, в саду. Власть, которая «и не снилась твоему отцу». Я дарю тебе ее. Бери. — Я не могу, Мидей... Я не смогу... — Фаенон попытался оттолкнуть его руки, вернуть корону, но та была невероятно тяжелой, как будто отлитой не из золота, а из свинца всех грехов и ответственности. — А я не могу быть королем! — голос Мидея сорвался на крик, но тут же перешел в сдавленный, надтреснутый шепот. Он встал, его тело напряглось. — Я схожу с ума, Фаен. У меня в голове... голоса. Отец... он что-то говорит, я слышу его... Меня тошнит от этих людей, которые ползают у моих ног, от их взглядов, от их лжи... Я не справлюсь. — Он пожал плечами с видом обреченного человека. — Верни мне корону, и, я клянусь тебе, завтра же ты найдешь меня в этих же покоях с перерезанным горлом. Это будет та самая «смерть от собственной руки». Ты хочешь этого? Хочешь исполнить пророчество до конца? Слова повисли в воздухе, густые и ядовитые. Фаенон замер, глядя на его искаженное болью лицо, на тень безумия в его глазах. И тогда что-то в нем переломилось. Страх отступил перед большей силой — любовью и жалостью. Он резко швырнул корону на свою потертую соломенную постель, где та лежала уродливым, неестественным пятном. И бросился к Мидею. Он обхватил его руками, прижал к себе так крепко, что, казалось, кости затрещали. Он впился пальцами в его спину, чувствуя, как тот дрожит мелкой, неконтролируемой дрожью. — Хорошо. — прошептал Фаенон в его плечо, и его собственный голос предательски задрожал. — Хорошо... Я сделаю это. Ради нас. Я буду править. Я буду носить эту проклятую вещь, буду говорить их языком, буду сидеть на этом троне... но только чтобы ты... чтобы ты никогда больше не смотрел так, как сейчас. Чтобы эти мысли никогда не приходили тебе в голову. — Он отстранился, взял его лицо в свои ладони, заставляя встретить взгляд. — Ты всегда будешь моим принцем. Моим Мидеем. И в этот миг, глядя в глаза любимого, Фаенон с ледяной ясностью осознал: еще одно предсказание колдуньи сбылось. Он, сын садовника, получил власть. И это означало лишь одно — их скорая, неумолимая смерть была уже на пороге. ~~~ Весть о том, что король Мидеймос добровольно отрекся от престола в пользу шута, прокатилась по замку, словно удар грома в ясный день. Это известие, конечно же, не могло остаться незамеченным. Королева-мать Горго, узнав об этом, попыталась было переубедить сына — нашептывала о долге, о наследии, о силе. Но его твердый, как гранит, отказ и пустой, отрешенный взгляд убедили ее прекратить давить. Она отступила, поняв, что ее сын сломлен, и предпочла сохранить остатки своего влияния при новом, нелепом дворе. Но Беатрис принять это просто не могла. На следующее утро она ворвалась в малую столовую, где Мидей в одиночестве, с отсутствующим видом, ковырял вилкой в омлете с трюфелями. Ее лицо было искажено гримасой ярости и унижения. — Ты окончательно сошел с ума?! — ее визгливый голос пронзил утреннюю тишину, заставив его вздрогнуть. — Я теперь жена кого? Бывшего принца? Обычного дворянина?! Я стала посмешищем! — Не жена. — равнодушно парировал он, не глядя на нее, и отправил в рот кусок хлеба. — Совсем нет. Или ты уже забыла наш вчерашний разговор? — Ты... ты не можешь так поступить со мной! — по ее щекам покатились слезы, но в ее глазах горел не стыд, а злость. — Я ношу в себе твоего ребенка! Я не хочу, чтобы мой сын, твой наследник, родился в семье простых дворян! Он должен быть принцем! Он должен править! Мидей наконец поднял на нее взгляд, но в его глазах не было ни гнева, ни раздражения — лишь ледяная, бездушная пустота. — Можешь избавиться от этого спиногрыза и забеременеть от кого-то, кто будет соответствовать твоим амбициям. — отрезал он, и его слова повисли в воздухе, острые и ядовитые, как лезвие, смазанное цикутой. — Герцог Лангрен, к примеру, овдовел недавно. Он ищет молодую жену. — Я все равно не уйду! — она в ярости пнула ножку его стула, заставив фарфор на столе звякнуть. — Ты еще пожалеешь и вернешь себе трон! Увидишь! Терпение Мидея, и без того висевшее на волоске, лопнуло. Он медленно отодвинул тарелку и поднял на нее взгляд, приподняв одну бровь. Он понял, что эта женщина не понимает ничего, кроме языка силы и страха. — Мое терпение не безгранично. — его голос стал тихим и опасным. — И помни: сам король — мой близкий друг. Если я придушу тебя здесь и сейчас, мне за это ничего не будет. — На его губах расплылась не улыбка, а оскал. В глазах вспыхнули те самые, пугающие огоньки, что видел накануне Фаенон. — А на убийство, как ты знаешь, я способен. Беатрис побледнела, ее губы задрожали. Она отступила на шаг. —... я с самого начала знала, что не нужно было соглашаться на этот брак! — выдохнула она и, развернувшись, выбежала из столовой, громко хлопнув дверью. «Ну и славно. — безразлично подумал Мидей. — Минус одна проблема». Его жизнь, внешне, почти не изменилась. Он по-прежнему жил во дворце, ел изысканные блюда, его окружали слуги. Тяжесть короны и ответственности, та ноша, что медленно сводила его с ума, исчезла. Единственное, что вызывало в нем смутное чувство стыда, — это бремя, которое он столь бессовестно взвалил на плечи Фаенона. Но, наблюдая со стороны, он видел, что Фаенон, казалось, даже рад новой роли. Он еще ничего не менял кардинально, но с таким искренним рвением принимал прошения от горожан, разбирал тяжбы крестьян, и на его лице часто появлялась улыбка, которой не было давно. Их собственные отношения теперь висели в подвешенном состоянии. Формально ничто не мешало им быть вместе, но Мидей чувствовал стену, которую воздвиг между ними его поступок. Церковь отказалась расторгать брак с Беатрис, ссылаясь на траур по покойному королю, но Мидея это больше не волновало. Он сознательно не лез к Фаенону, давая тому — и себе — время. Обоим оно было нужно, чтобы переварить случившееся. Отодвинув тарелку, Мидей решил развеяться. Он направился в библиотеку — давненько он не позволял себе роскоши погрузиться в вымышленный мир. Последние недели его жизнь состояла из тренировок, изучения анатомических атласов и вынашивания мрачных планов. Теперь, когда цель достигнута, он мог, наконец, позволить себе забыться. Он устроился в своей старой, потаенной беседке, полностью скрытой плетистыми розами, и открыл книгу на той главе, где, как ему казалось, остановился. Но с досадой обнаружил, что шелковая закладка лежит не на том месте. Легкая тень раздражения скользнула по его лицу. Кто-то осмелился прикоснуться к его вещам? Это было не столько нарушением границ, сколько досадным недоразумением, портящим ритуал. И вот он нашел нужную страницу. Тот самый диалог, которого он ждал — объяснение герцога и любовника его жены. Финальные строки романа. “...Изыми жезл стальной из ножен своих, Тристан, и направил острие его в перси герцога, что стоял пред ним, непоколебимый, аки утес. Горечь, аки полынь, разлилась в сердце юноши, ибо возлюбленную свою, свет очей своих, он уже более в сей жизни зреть не сподобится. — Отнял ты ее у меня, о дряхлый змей! — глас его прерывался, и с трудом удерживал он в горле рыдания, кои, аки морская пучина, готовы были поглотить его. — Лишил ты меня самого света дневного! — Отнюдь, юнец безрассудный! — возразил герцог, и старческие уста его растянулись в улыбке, исполненной презрения. — Сия блудница, что разум твой помрачила, сама стопами своими пришла ко мне во чертоги. И клянусь тебе пред ликом Всевышнего — никто не принуждал ее к сему. Волею своею она избрала возвратиться под кров мой. — Лжешь! Гнусными угрозами склонил ты ее! — воскликнул Тристан, и десница его, сжимавшая рукоять, задрожала. — Угрозы? О нет! — старец воздел руки к небу, словно в молитве. — Но злато... злато, коего у меня в избытке, а у тебя — ни крупицы, вразумило сию заблудшую овцу и указало ей путь к истинному ее владыке. Убей же меня, если совесть твоя сие дозволяет! Но сей грех убийственного деяния ляжет на душу твою черною, не смываемою печатью. Ибо я всего лишь укротил тварь строптивую, коей не ведомо было место ее под солнцем. Сии слова, аки отравленные стрелы, вонзились в сердце Тристана. Отшатнулся он, и взор его упал на клинок, что в руке его сжимал. И вот, развернув оружие сие, вонзил он острие его во чрево свое, не медля ни мгновения, ибо жизнь без любви его не имела ни цены, ни смысла. И лишь тогда, когда хладная рука забвения коснулась чела его, и остатки жизни, аки вино из разбитого кубка, истекли из тела, некогда крепкого и юного, узрел он истину, сокрытую от него прежде. Возлюбленная его, коей он отдал все — и честь, и сердце, и самую душу, — никогда не принадлежала ему всецело...„ Мидей захлопнул книгу с такой силой, что старый переплет жалобно хрустнул. Он сидел, потрясенный, уставившись в пустоту перед собой. Вот оно как. Никакой эпической битвы, никакой сладкой мести. Лишь тихое, отчаянное самоубийство в пустом зале как финальный аккорд всей истории. Сильный, волевой мужчина, боровшийся за справедливость, мстивший за семью, движимый высокой целью... свел счеты с жизнью. Из-за любви. Из-за предательства. Он медленно поднялся, оставив книгу на скамье, и побрел обратно в замок, не видя ничего перед собой. Слова из романа звенели в его ушах навязчивым, дурным звоном. Не отдавая себе отчета в своих действиях, он очутился у дверей королевских покоев — теперь покоев Фаенона — и, не постучавшись, толкнул тяжелую дубовую дверь. Фаенон сидел на краю огромной кровати под балдахином, изучая какой-то свиток. Мидей остановился в нескольких шагах, его взгляд уткнулся в спину любимого. — Ты бы убил себя ради меня? — его собственный голос прозвучал чужим, плоским и пустым, без единой эмоции. Фаенон вздрогнул и медленно обернулся. На его лице была тень усталости, но он попытался улыбнуться. — Что за странный вопрос, Мидей? — он мягко спросил. — Снова вдохновился трагедиями? Шекспира читаешь? — Ответь на вопрос. — Мидей скрестил руки на груди, его поза была напряженной, почти враждебной. Фаенон отложил свиток и подошел к нему. Он осторожно протянул руку, чтобы коснуться его плеча, но Мидей не шелохнулся. — Я не понимаю, что на тебя нашло. — тихо сказал Фаенон. — Я готов на многое ради тебя... но не на это. Убить себя... это слишком. Я хочу жить. Я хочу жить рядом с тобой, видеть, как ты улыбаешься, слышать твой смех... — его голос дрогнул, в глазах читалась искренняя боль и растерянность. — Получается, что нет. — Мидей поджал губы, и его лицо стало маской разочарования. — Я бы убил. Ради тебя я бы переступил через что угодно. Положил бы к твоим ногам целый мир. И лег бы сам, если бы потребовалось. — Он произнес это с леденящей душу простотой, как констатацию факта. Затем резко развернулся и вышел, не оглядываясь, оставив Фаенона одного в центре роскошных покоев с тяжелым свитком в руках и еще более тяжелым сердцем. Слова из книги продолжали кружиться в его сознании, сливаясь с его собственными мыслями в ядовитый коктейль. Мужчина, убивший себя из-за любви. Из-за той, что его предала. — Ты в порядке? — чей-то голос вывел его из оцепенения. Мидей очнулся и с удивлением огляделся. Он стоял в своей старой спальне. Совсем не помнил, как он здесь оказался. Последнее, что он помнил — это уход от Фаенона. — Ага... — пробормотал он, с трудом фокусируя взгляд. Ему нужно было поспать. Он чувствовал себя совершенно разбитым. — Я все еще думаю, что ты совершил огромную ошибку, отдав трон. — раздался сладкий, притворно-заботливый голос Беатрис. Она сидела в кресле у камина, наблюдая за ним. — Я сам решаю, что делать со своей жизнью. — Мидей скривился, чувствуя, как привычная ненависть поднимается в нем при одном ее виде. — Не будь таким эгоистом. — она надула губки. — Подумай о ребенке. Разве тебе не будет стыдно, что ты мог подарить ему королевство, а теперь он родится простым дворянином? Ты лишаешь его будущего! — Она встала и подошла к нему, почти бегом. — Прекрати давить на меня... — он с силой выдохнул, сжимая кулаки. В висках застучало. — Я не давлю! Я пытаюсь достучаться до тебя! Включи, наконец, мозги! И тут что-то в нем щелкнуто. Он не думал, не рассчитывал. Его рука сама взметнулась и со всей силы ударила ее по щеке. Звук был громким, хлестким. Беатрис ахнула, отшатнулась и схватилась за раскрасневшуюся щеку, ее глаза округлились от шока и боли. — Отстань от меня. — прошипел он, его голос был низким и звериным. — Навсегда. Он развернулся и вышел, хлопнув дверью. Внутри него не было ни угрызений совести, ни жалости. Лишь странное, пустое удовлетворение и нарастающая, темная волна ярости. Ему снова захотелось ударить. Сильнее. Глубже. На этот раз его взгляд мысленно упал не на Беатрис, а на красивое личико нового короля...