Руки, что трогали королевские плечи

Чего может не хватать избалованному принцу? Возможно, ничего. У него были игрушки из слоновой кости, комнаты, полные шелков и бархата, и даже пони с гривой, заплетенной золотыми лентами. Но уже с детства в самой глубине его золоченой клетки жило смутное чувство — будто чего-то не хватает. Что-то неуловимое, чего не купить и не подарить, оставляло в его груди тихую, ноющую дырку, похожую на эхо в пустых залах замка. Однажды утром, пробравшись за тяжелой портьерой в смежную с тронной залой, юный принц Мидеймос подслушал разговор родителей. Он узнал, что у старого садовника, чьи руки пахли землей и мятой, от какой-то стремительной болезни умерла жена. И теперь мужчина вынужден брать с собой на работу сына. Эта новость зацепила Мидея, как крючок. Давно-давно рядом с ним не было кого-то маленького, кого можно было бы показать свои сокровища. Его воображение, изголодавшееся по компании, уже нарисовало смиренную картинку с молчаливым, глупым младенцем, который будет смотреть на него с благоговением. Но, зайдя в прохладную каменную комнатушку садовника, пахнущую сырой глиной и яблоками, принц замер. Его взгляд упал не на колыбель, а на мальчика его же роста, который сидел на грубом деревянном табурете и что-то усердно выстругает из куска древесины. — Я принц Мидеймос. — с важным видом, отточенным перед зеркалом, заявил мальчик, поджав губы, чтобы спрятать свою смущающую улыбку без некоторых зубов. Светловолосый мальчик поднял голову. Его глаза, цвета летнего неба, сузились от улыбки, и в них не было ни капли подобострастия, лишь простое, живое любопытство. Эта улыбка была настолько искренней, что Мидей невольно разжал губы, перестав стесняться. — О… а я Фаенон. — сказал он, и его голос звучал как журчание ручья. — У тебя тоже выпали зубы? — Мидей, забыв о дистанции, наклонился вперёд, удивленно моргая. Фаенон кивнул, и его язык ткнул в знакомую ямочку. —Мама говорила, что они обязательно вырастут и будут такими крепкими, что я смогу лущить орехи! — Он сказал это так уверенно, словно это было величайшее умение, которому стоит учиться. Мидей рассмеялся, и его смех, впервые за долгое время, не был тихим и прилизанным. Он прозвучал громко и свободно, эхом отразившись от низких каменных сводов. — Давай я тебе покажу свою комнату? — Он резко развернулся и быстро зашагал, не глядя назад, зная на уровне инстинкта, что за ним всегда идут. И Фаенон пошел, оставив на стружках свою деревянную фигурку. Он распахнул тяжелую дубовую дверь, впуская гостя в свои владения — в мир, где солнечные зайчики играли на позолоте, а на полках в безмолвном строю стояли дорогие, но такие одинокие игрушки. — У тебя есть своя комната? Это так классно! — произнес Фаенон, и в его голосе не было и тени зависти, лишь чистое восхищение перед масштабом неизведанного. Мальчики играли и бегали друг за другом, пока не сгустились сумерки. Они разбросали все игрушки по ковру, устроив битву оловянных солдатиков с деревянными зверюшками, полностью перевернули комнату принца, наполнив её не вещами, а жизнью, и в итоге утомились, свалившись в кучу на мягком ковре. Фаенон уснул, облокотившись спиной о стенку, а Мидей, впервые в жизни, уснул, положив голову на чьи-то колени, ощущая тепло и ритмичное дыхание другого человека. Когда взрослые нашли их, Мидею ничего не сказали, лишь молча отправили ужинать, а Фаенону досталось. — Ты в своем уме? Я на один день взял тебя с собой, а ты уже там с принцем? — прошипел отец, сжимая руку мальчика так, что кости похрустывали. — Не ошивайся даже рядом с ним! Тебе понятно? Не дай бог, с ним что-то случится. И ты и я головами поплатимся! Фаенон, всё ещё сонный, шел за отцом по холодным коридорам, не понимая, что сделал не так. Он сидел тихо в углу, это Мидей пришел к нему, утащил играть и подарил этот ослепительный день. Но это совсем не значит, что мальчики перестали видеться. Наоборот. В конце концов, сама королева, увидев, как ее вечно грустный сын впервые за обедом смеется без причины, махнула рукой и сказала, что не видит ничего плохого в том, что у принца появился друг-ровесник. ~~~ — А кем ты будешь, когда вырастешь? — Мидей, уже четырнадцатилетний, вертел в руках свою учебную корону — точную копию настоящей, но пока еще легкую и не несущую всей тяжести будущего. — Ты всегда будешь спрашивать это у меня, а? — усмехнулся Фаенон. Они сидели в своем старом укрытии — беседке, полностью укрытой плетистыми розами, которые так усердно растил его отец. За три года их дружбы этот вопрос звучал десятки раз, становясь ритуалом в моменты затишья. — Я не хочу, чтобы ты просто был моим садовником… ты же не хочешь продолжать дело отца? — Голос Мидея дрогнул, и он сжал украшение так, что металл врезался в ладонь. — Я хочу быть шутом. — абсолютно серьезно произнес Фаенон, и снова рассмеялся, но в его глазах плясали озорные искорки. — Мне нравится смеяться. И тебе нравятся мои шутки! Разве это не прекрасное сочетание? — Это несерьёзно, Фаенон… — пробурчал Мидей, отводя взгляд. Каждый раз друг отвечал одинаково. Ну какой шут? Это так по-детски, так глупо и… так интригующе. — Ну прости, мне по наследству только садовые ножницы перейдут. — он легко ткнул Мидея в бок, ловко выхватывая у него корону. — А кем ты видишь меня в будущем, а? — Он примерил украшение на свои вьющиеся светлые волосы. — Мне идёт? Я принц Мидеймос! Я такой серьезный и всегда делаю вид, словно не люблю шутки моего восхитительного друга Фаенона! Мидей рассмеялся, покачав головой, и в этот миг тяжесть короны на голове друга казалась ему куда естественнее, чем на его собственной. — Какой же ты дурак! Я так не выгляжу! — Он попытался нахмуриться, изображая гнев, но улыбка выдавала его с головой. — Видишь? Я прирожденный шут! — гордо заявил парень, возвращая корону ее владельцу, но не просто вручая, а торжественно водружая ее на голову Мидея, как бы венчая его на царство в их маленьком, общем мире. — Только моим шутом, в таком случае. — ревниво подправил Мидей, надув губы в уже совсем детской обиде, которую позволял себе лишь здесь, в розовой беседке. — Ах! Мой принц! Я всегда только ваш! — Фаенон снял воображаемую шляпу и поклонился с такой пафосной нелепостью, что воздух вокруг задрожал от смеха. — Доволен? — спросил он, и его взгляд стал мягким, почти нежным. Мидей встал со скамейки, смахнув с шорт несуществующую пыль. — Ты правда тот еще шут. — он нарочито громко вздохнул, закатывая глаза, но смех все еще звенел в его голосе. — Пошли, мой любимый шут, я проголодался. — А я думал, мы пришли в сад для чего-то более интересного, чем два вечных вопроса. — фыркнул Фаенон, оставаясь на месте, его поза была вызовом. Мидей развернулся, сделал пару шагов, замер, и в тишине сада было слышно, как трепещут на ветру лепестки роз. Потом он резко обернулся, и на его лице расцвела та самая искренняя улыбка. Он быстро вернулся к другу, и, не дав тому опомниться, мягко, почти неслышно, чмокнул его в щёку, в самое яблочко румянца. — Всё? Теперь мы можем пойти кушать? Фаенон на секунду застыл, его щеки запылали еще ярче, а в глазах вспыхнули целые созвездия. Он выдохнул счастливый смешок. — Можем! — И он, словно пытаясь скрыть свое смущение, схватил Мидея за руку и потащил за собой, хотя отлично знал, что принц и сам помнил дорогу к столовой лучше любого слуги. Возможно, принцу не стоило водиться с прислугой. Наверняка, в старых свитках и наставлениях мудрецов было прописано, что принцу нельзя так сильно привязываться к тому, кто ниже его по статусу. И уж точно, под страхом скандала и расплаты, принцу нельзя было влюбляться в сына садовника. Но дырка в груди, так долго мучившая Мидея, наконец-то затянулась, залатанная теплом чужой руки и смехом, который стал принадлежать им обоим. ~~~ Вечерние сумерки мягко стлались по покоям принца, окрашивая позолоту рам в таинственные, густые тона. В воздухе висела тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине и шелестом страниц. Мидей лежал в центре огромной кровати, зарывшись в груду шелковых подушек, и читал книжку — очередной романс о пылающих страстях, украденных поцелуях и вечных клятвах. В тайне он горел этими историями, стыдясь своей слабости перед подобной «несерьезной» литературой. О его тайной страсти знал во всем мире лишь один человек. И, словно почувствовав мысленный зов, этот человек явился. Дверь распахнулась без стука и так же стремительно захлопнулась. Фаенон, запыхавшийся и румяный от быстрого бега по холодным коридорам, на мгновение замер, окидывая взглядом комнату, а затем щелкнул ключом в замке. Звонкий звук прозвучал как начало какого-то заговора. — Хочешь шутку? — прошептал он заговорщицки, подходя к кровати. Его глаза блестели озорным огоньком. Он устроился на краю перины, отчего матрас податливо прогнулся, и устремил взгляд на Мидея, всем видом показывая, что ответ должен быть только один. Мидей с преувеличенной неохотой закатил глаза к потолку, но губы его дрогнули в сдерживаемой улыбке. Он аккуратно закрыл книгу, вложив в нее шелковую закладку, и отложил фолиант в сторону на прикроватный столик из темного дерева. — Итак, я весь во внимании, о великий комедиант. Шути? — Если уж два рыцаря делят одно копьё, — Фаенон сделал театральную паузу, наклонясь ближе. — Пусть хоть один из них держится покрепче, а то турнир затянется до самого вечера! — Он фыркнул, заливаясь своим заразительным, немного глупым смехом, и Мидей не выдержал — его сдержанный смех слился с дружеским. — Дурак неисправимый. — выдохнул принц, покачивая головой. — Вечно ты придумываешь подобные двусмысленности. — Он закусил нижнюю губу, задумавшись на секунду, а потом провел пальцами по предплечью Фаенона, ощущая под кожей тепло и упругость мышц. — Может, сочинишь что-нибудь для меня? Симпровизируешь шутку, прямо сейчас? Фаенон кивнул, и в его глазах тут же вспыхнул тот самый знакомый огонек — смесь азарта и нежности. Он уже что-то придумал. — Все придворные так озабочены продолжением вашей вертикальной линии наследования, — он начал с напускной серьезностью, но взгляд его был теплым и игривым. — А я, грешный, нахожу куда больше прелести и остроты в развитии наших... горизонтальных связей! С этими словами он ладонью схватил принца за лицо, нежно, но твёрдо сжимая его щеки так, что губы Мидея сложились в забавный «клювик». Это был не просто жест шутки; это был их язык, способ в одно мгновение стереть дистанцию, перевести общение в интимное, теплое русло, где не было принца и шута, а были только они двое. — Не обращайся ко мне на «вы» таким тоном… — Мидей попыталось нахмуриться, но это плохо получилось из-за сдавленных щек. Его голос прозвучал приглушенно, но в нем слышалась улыбка. — Иначе мне придётся усомниться в собственной выдержке и забыть о придворном этикете. — Сегодня ты или я сверху? — прямо, без обиняков, спросил Фаенон, слегка усиливая нажим пальцев, зная, что Мидей обожает эту смесь легкой дерзости и ласки. Но на сей раз принц отвел взгляд. — Я сегодня... не очень хочу. — тихо сказал он, пожимая плечами с виноватой неловкостью. Он не смог подобрать слов для извинения, но оно читалось в его потупившемся взгляде. — Хочешь, почитаем вместе? Фаенон замер на секунду, затем медленно разжал пальцы, и его руки опустились на колени. Он тихо выдохнул, в его позе читалось легкое разочарование — он действительно рассчитывал на нечто большее, чем чтение. Но заставлять? Никогда. — Сколько можно потреблять эту сладкую ересь? — беззлобно проворчал он, однако тут же удобно устроился рядом, пристроив голову на одном плече с Мидеем, чтобы видеть строки. — На чем там остановились? Ты уже дошел до чего-нибудь пикантного? Мидей покачал головой, и его рыжие волосы мягко коснулись щеки друга. — Нет. Мы всё так же на моменте её вынужденной помолвки с противным герцогом. — Он откинулся назад, нашел спиной удобное положение в объятиях Фаенона и вновь открыл книгу, держа ее так, чтобы обоим было видно. — Очевидно же, что сейчас этот бродяга Тристан вломится в замок и украдет ее прямо из-под носа у стражи. — с преувеличенным недовольством проворчал Фаенон, уже насквозь видя шаблонный сюжет. — Умолкни. — шутливо, почти шепотом, попросил Мидей, мягко толкнув его локтем. Его взгляд был прикован к строке, словно он впитывал не просто слова, а сам воздух тех страстных и опасных миров. Фаенон смирился. Он прижался щекой к макушке принца, вдохнул знакомый запах его волос — смесь лаванды и чего-то неуловимо своего, мидеевского — и принялся водить глазами по строчкам одним глазом. Он терпеть не мог эти сентиментальные истории, но готов был перечитывать их снова и снова, лишь бы потом, закрыв книгу, у Мидея был тот, с кем можно обсудить каждую душещипательную сцену. ~~~ Первый отказ Фаенон воспринял спокойно, с легкой усмешкой, списав на каприз или усталость. Второй заставил насторожиться, а третий, четвертый и все последующие, выстроившиеся в глухую недельную стену, поселили в его душе тревожный, холодный комок. Отчуждение Мидея было негромким, но ощутимым, как похолодание в всегда теплой комнате. Он не отталкивал, но и не подпускал близко, будто окружил себя невидимым барьером из шелка и молчания. Фаенон, обычно такой уверенный в их связи, изнывал от неизвестности. Он вновь и вновь прокручивал в памяти тот вечер, что предшествовал первому отказу. Ах, да… Они впервые решились на эксперимент, на полную смену ролей. Власть, обычно принадлежавшая принцу по праву рождения, в тот миг целиком и полностью перешла к шуту. Тогда ему показалось это мимолетной, ничтожной деталью. Неужели это было ошибкой? Неужели он, сам того не желая, причинил боль или, что хуже, вызвал отторжение? Эти мысли глодали его изнутри, пока однажды он не сорвался с места, не в силах больше выносить эту пытку неопределенностью. Он влетел в покои принца, как ураган, забыв о всяких условностях. Дверь с грохотом захлопнулась, нарушая царящую там благоговейную тишину. Мидей, как и всегда в последние дни, лежал в центре ложа, уткнувшись в книгу. Но его поза была неестественно напряженной, а взгляд скользил по строчкам, не цепляясь за смысл. — Ты на меня обиду затаил? — голос Фаенона дрогнул, выдавая всю накопившуюся боль. Он стоял у кровати, поникший, словно щенок, которого несправедливо оттолкнули. Его выразительные глаза, обычно светящиеся озорством, сейчас были полены немой укоризны. Мидей вздрогнул и резко закрыл книгу, даже не позаботившись о закладке — верный знак его собственного смятения. Он поднялся, и в свете заката, пробивавшегося сквозь витражное окно, его лицо казалось бледным и растерянным. — Кто сказал тебе это? — попытался он отгородиться наигранным недоумением, но фальшь была очевидна. Фаенон сжал губы в тонкую полоску. — Ты думаешь, я не вижу, как ты от меня отдаляешься? Как избегаешь даже случайного прикосновения? — он шагнул вперед и взял руку Мидея в свою. Его пальцы были холодными. — Я как-то тебя обидел в последний раз? Слишком был груб? Сделал больно? Скажи, прошу. Мидей потупил взгляд, его пальцы беспомощно задрожали в руке Фаенона. — Нет, конечно нет. — прошептал он, и голос его сорвался. — Все было… прекрасно. Просто… в прошлый раз… — он замолчал, и по его щекам разлился густой румянец. — Ты шлепнул меня… а я… я взвизгнул. Как девчонка. Мне стало так стыдно… — выдохнул он, выдав свою тайну, и тут же отвернулся, не в силах вынести взгляд любимого, словно только что совершил непростительное предательство. Фаенон замер, пораженный. Он с трудом припоминал тот эпизод — лишь смутный отзвук страсти, всплеск эмоций. И уж точно он не запомнил этот жалобный звук как нечто постыдное. Для него это было естественно, мило, даже трогательно. — Ты правда думаешь, что меня может оттолкнуть твоя искренность? — тихо, почти с нежностью, проговорил Фаенон. Он мягко, но настойчиво развернул Мидея к себе, заставив встретиться взглядом. Его пальцы нежно погладили запылавшую щеку принца. — О, мой принц, — его голос прозвучал как ласка. — я клянусь, мне легче тысячу раз смешить тебя до слез, чем признаться, что сам я уже давно смеюсь лишь тогда, когда вижу твое лицо. Все остальное — лишь бледная тень. Он наклонился, и его поцелуй был не требованием, а вопросом, прощением и обещанием одновременно. Это был мягкий, безмятежный поцелуй, в котором таял весь лед недавних дней. Мидей ненадолго ответил на него, а потом с облегчением разорвал объятие, чтобы просто прижаться к Фаенону, спрятать лицо в изгибе его шеи и обвить его руками, как тонущий хватается за спасительную опору. — Тогда не заставляй меня молчать, — прошептал он в его кожу. — Иначе я тоже начну смеяться лишь для того, чтобы не сказать лишнего… чтобы не выдать, как сильно ты мне нужен. Мидеймос был полностью отдан своему шуту. Его сердце, упрямое и верное, сделало свой выбор еще в ту далекую пору, когда четырнадцатилетний наследник впервые осознал, что смех беловолосого мальчишки из сада для него дороже тишины тронного зала. И сейчас, будучи взрослым семнадцатилетним юношей, принц, на которого давила тяжесть короны и тысячелетней династии, безоговорочно, вопреки всему, выбирал лишь своего любимого шута. И только его. В его объятиях растворялся и стыд, и страх, оставалась лишь та самая, давно обретенная целостность. ~~~ В огромном королевстве, что раскинулось от заснеженных пиков до теплых морских бухт, едва ли остался уголок, где бы не судачили о юном принце и его шуте. Слухи ползли, как лианы по стенам древнего замка, опутывая собой все — от пышных будуаров знатных дам до дымных трактиров в нижнем городе. Каждая служанка, перешептываясь у колодцев, и каждый стражник, коротая время на посту, считали своим долгом обсудить пару. Сплетни разрастались с невероятной силой, обрастая нелепыми подробностями: то принц, якобы, кормит шута с руки виноградом, то шут по ночам превращается в магического фавна и уводит наследника в лесные чащи. Новые небылицы накладывались на старые, уже начиная противоречить друг другу, создавая причудливый и ядовитый миф. А что до самих героев этих сказаний? Им было плевать. Они купались в собственном мире, как в теплом море, и злые языки за стенами их покоев казались им не громче жужжания назойливых мух. В этот вечер они ужинали в малой столовой — уютном помещении с низкими арочными сводами, где огонь в камине отбрасывал на стены танцующие тени. Воздух был густ от аромата жареного оленя с можжевельником и подогретого вина с пряностями. — Иногда жалею, что я шут, а не трубадур… — тихо, почти мечтательно проговорил Фаенон, отодвинув свою нетронутую тарелку. Его взгляд был прикован к профилю Мидея, освещенному пламенем свечей. Тот с видом знатока выбирал кусочек мяса. — Почему же, мой лучик? — Принц оторвался от трапезы, отложив изящный серебряный нож. Его желтые, как у хищной кошки, глаза мягко смотрели на шута, подмечая его необычную задумчивость. — Я бы хотел написать тебе песню. Не просто набор глупых рифм, а настоящую балладу. Чтобы в ней были струны, как нервы, и мелодия, как биение сердца. Чтобы все услышали, но поняли бы только мы с тобой. — Фаенон придвинулся ближе, и его взгляд упал на губы Мидея, подернутые тонким слоем медового глазуря. Мидей фыркнул, но в уголках его глаз собрались лучики смешинок. — Дурак ты. Твои шутки для меня дороже всех баллад на свете. — Он сделал вид, что снова поворачивается к еде, но в этот момент Фаенон не сдержался. Стремительным, кошачьим движением он наклонился вперед и провел кончиком языка по его губам, сливая сладкий мед. — Не люблю мёд… — прошептал он, отстраняясь всего на дюйм, его дыхание смешалось с дыханием принца. — Но с твоих губ я готов слизать даже самую горькую отраву. — М-м? Станем как Ромео и Джульетта из моих книг? — Мидей причмокнул, облизывая уже свои собственные губы, словно пробуя на вкус и мед, и прикосновение любимого. — И кто из нас будет Джульеттой в нашем спектакле? — игриво подался вперед Фаенон, его глаза блестели озорно. — Это ведь ты так и рвешься слизать что-то с моих губ, как будто это целебный бальзам. — с напускной важностью заметил принц, делая глоток рубинового вина, чтобы скрыть предательскую улыбку. Внезапно улыбка сошла с лица Фаенона, уступив место легкой тени. — Как ты относишься ко всем этим сплетням? — резко сменил он тему, и его голос стал серьезным. — Вдруг твои матушка и батюшка… узнают? Не боишься? Мидей тяжело вздохнул и отставил бокал. Хрусталь звонко стукнулся о дубовую столешницу. — Боюсь, — признался он просто, без притворства. — Это будет настоящий кошмар. Скандал, угрозы, возможно, даже заточение. — Он повернулся к Фаенону, и в его глазах горел странный огонь — смесь страха и решимости. — Но без тебя, Фаенон… без тебя моя жизнь станет самым настоящим адом. Тихим, роскошным и бесконечно пустым. — Совсем скоро твоя коронация, — прошептал Фаенон, и в его голосе снова зазвучала надежда и та самая, знакомая дерзость. — Я так взбудоражен тем, что смогу делить ложе с самим коронованным принцем! — Он снова рассмеялся, уже открыто и радостно, и, не в силах сдержать порыв, притянул Мидея к себе для долгого, глубокого поцелуя, в котором смешались вкус вина, меда и их общая, отчаянная любовь. В этот самый миг застывшая у дверей с полу пустым графином юная служанка не смогла сдержать громкий, полный ужаса и потрясения возглас. — О Господи, принц! Стеклянный графин с грохотом разбился о каменный пол, разбрызгивая воду, но девушка даже не взглянула на него. Она стояла несколько секунд, смотря на них широко раскрытыми глазами, а затем, словно черт ее толкнул в спину, пустилась наутек, ее быстрые шаги отдавались эхом в каменном коридоре. Фаенон отпрянул, будто его ошпарили. Все краска сбежала с его лица, оставив кожу мертвенно-бледной. Он испуганно поджал губы, взгляд стал потерянным и отрешенным. — Это… это не к добру.. — прошептал он, и в его голосе прозвучала ледяная уверенность человека, мысленно примеряющего петлю на шею. Мидей ничего не сказал. Он сидел неподвижно, лишь его пальцы судорожно сжали край стола, побелев в суставах. Он смотрел в ту пустоту, где только что стояла служанка, в темный провал двери. Тишина в столовой стала вдруг звенящей, гулкой и тяжелой, как саван. Вот и всё. Тихое счастье, которое они так бережно лелеяли в стенах своих покоев, было грубо вытащено на свет и растоптано. Слухи подтвердились. Мама с папой узнают еще до того, как часы пробьют полночь. Это был конец. Или только начало конца...