Руки, что трогали королевские плечи

Если раньше времяпрепровождение на тренировочной арене можно было списать на прагматичную подготовку к дуэли с отцом, то теперь это превратилось в нечто иное, тревожное и необъяснимое. Даже сам Мидей не мог внятно ответить себе, зачем он проводит здесь долгие часы, доводя тело до изнеможения. Казалось, он пытался выжечь каленым железом тренировок ту пустоту, что разъедала его изнутри. Закончив очередную изнурительную серию упражнений, Мидей тяжело рухнул на деревянную скамейку у края арены. Его грудь вздымалась, капли пота стекали по вискам, смешиваясь с пылью. Он запрокинул голову, устремив пустой взгляд в высокое, безмятежное небо. В голове не было ни мыслей, ни образов — лишь гулкая, звенящая тишина, на которую так щедро его собственное сознание в последнее время. Последние дни слились в однородную, монотонную массу: тяжелые, почти мазохистские тренировки, механическое поглощение пищи и глубокий, беспробудный сон, больше похожий на забытье. С Фаеноном они не обменивались ни словом после того странного, отчужденного разговора. Надо признать, Беатрис наконец-то поняла, что дальнейшие попытки достучаться до него чреваты, и держалась на почтительном расстоянии. — Планируешь снова убить короля? — послышался знакомый голос, окрашенный легкой, но напряженной усмешкой. Мидей медленно повернул голову, и на его усталом лице проступила улыбка, когда он увидел Фаенона. На том не было ни королевских регалий, ни роскошных одеяний — простая льняная рубаха и поношенные штаны. Лишь золотая корона, небрежно сдвинутая набок на его светлых волосах, напоминала о его новом статусе. — Возможно. — неоднозначно ответил Мидей, подмигнув. Улыбка его была теплой, но в глубине глаз таилась тень, заставлявшая Фаенона внутренне содрогнуться. — К чему вся эта... ярость? — Фаенон осторожно опустился на скамейку рядом. Расстояние между ними было небольшим, но ощущалось как пропасть. — Это пугает. Особенно с учетом твоей внезапной склонности к свержению монархов, которые тебе не по нраву. — Он пытался шутить, но в его голосе сквозила неподдельная тревога. Какой смысл был в этой власти, если тот, ради кого он ее принял, теперь смотрел на него с таким странным, отрешенным блеском в глазах? — Пару дней назад я ударил Беатрис. — вдруг сказал Мидей, проводя рукой по взмокшим волосам, отбрасывая их со лба. — Она... черт... она прям напросилась. Не унималась, ныла, лезла под руку. Получила по заслугам, я думаю. — Он произнес это с таким же спокойствием, как если бы сообщал о погоде. Фаенон внутренне ужаснулся, но на его лице застыла натянутая, неестественная улыбка. Страх, холодный и липкий, сковал его. Он боялся теперь сказать лишнее, боялся спровоцировать. — И теперь вымещаешь злость на этих безропотных чучелах? — он попытался пошутить снова, но шутка вышла плоской и испуганной. Он боялся услышать в ответ, что следующей мишенью для вымещения станет он сам. — Пф, какая злость? — Мидей фыркнул, развалившись на скамейке и запрокинув голову. — Я совсем не зол. Просто... — он замолчал, не в силах подобрать слова. Мышцы приятно ныли, и эта физическая боль была единственным, что пробивалось сквозь душевное онемение. — Тогда зачем все это, Мидей? — Фаенон, преодолевая страх, осторожно положил руку на его напряженное плечо. Ладонь ощутила влажность кожи и упругие мускулы под ней. — Это меня настораживает. По-настоящему. Мидей задумался. Молчание затянулось. Он сидел, поджав губы, его взгляд был устремлен куда-то вдаль, за пределы арены, где клубились его темные мысли. Наконец, он повернулся к Фаенону, и в его глазах вспыхнул странный, лихорадочный огонек. Одна мысль, навязчивая и требовательная, выжгла все остальные. — Наклонись... — его голос стал тихим и властным. — Я хочу взять тебя прямо здесь. — Он кивнул на грубые доски скамьи под ними. Слишком долго он обходился без этой разрядки, без этого единственного способа почувствовать себя живым и принадлежность к другому человеку. Рука ему претила, к Беатрис он бы не прикоснулся и под страхом смерти, а с Фаеноном все зашло в тупик. Но теперь, когда тот был рядом... Фаенон покраснел так, что краска залила даже уши. Сердце его заколотилось в груди от смеси стыда и страха. — Ты не можешь быть серьезным... — он покачал головой, отводя взгляд, не в силах встретиться с этим горящим взглядом. — Я абсолютно серьезен. Наклоняйся. — Мидей встал, его движения были резкими, решительными. Пальцы быстро развязали шнурок на его простых тренировочных штанах. Фаенон хотел отказаться, запротестовать, но перед глазами встал образ Мидея, с ожесточением рубившего тренировочные чучела. Страх, холодный и парализующий, сковал его волю. Он боялся, что отказ вызовет вспышку ярости, что из ножен появится меч... Он натянуто улыбнулся, пытаясь скрыть панику, и медленно поднялся. — Мидей... это же открытое место... Нас могут увидеть... — его голос дрогнул, это была последняя, жалкая попытка отгородиться. — И что? — Мидей схватил его за запястье, разворачивая спиной к себе. — Ты теперь король. Кто посмеет бросить тебе хотя бы косой взгляд? — В его тоне слышалась не только уверенность, но и нечто властное, не терпящее возражений. — Давай же, наклонись. Где-то в глубине души Мидей осознавал, что переступает черту. Он чувствовал скованность Фаенона, его молчаливый протест. Но он был эмоционально выжжен дотла, и ему отчаянно нужна была эта физическая разрядка, чтобы снова почувствовать себя живым. Даже если это будет против воли того, кого он так яростно, так безумно любил. Фаенон, покорный и подавленный страхом, наклонился над скамейкой, ухватившись пальцами за грубые доски. Его плечи были напряжены, спина — выгнута в струну. Он хотел крикнуть «нет», вырваться, но мог лишь тяжело выдохнуть, чувствуя, как сердце разрывается от унижения и жалости к себе. — Больше энергии. — пробормотал Мидей, спуская с него штаны. Он на мгновение застыл, созерцая обнаженную плоть, и в его взгляде мелькнула тень раздумья. — У меня ведь тут нет масла. — он опустил ладонь на его ягодицу, мягко, почти по-хозяйски сжав ее. — Давай... давай перенесем на ночь. — у Фаенона вырвалось с надеждой. Он попытался выпрямиться. — Я подготовлю все, как следует... Мы сделаем это в покоях, с маслом... — Нет. Зачем ждать? — Мидей перебил его, его пальцы коснулись губ Фаенона. — Оближи. Раньше люди как-то справлялись и без этих изысков. — Приказ прозвучал тихо, но не допускал возражений. Фаенон, чувствуя комок в горле, послушно взял в рот его пальцы, обволок их теплотой и влагой своего рта. Стыд сжигал его изнутри. Мидей вынул пальцы, блестящие от слюны, и приставил их к сжимающемуся анальному отверстию Фаенона. Он медленно водил указательным пальцем по подрагивающей коже, чувствуя, как все тело любимого напрягается в ответ. Он не был бесчувственным тираном — он понимал, что Фаенон давно не был в такой позиции, и ему может быть больно. Осторожно, он попытался протолкнуть палец внутрь. — Наверное, слюны будет маловато... — пробормотал он, и в его голосе впервые прозвучали нотки сомнения и легкой вины. — Пожалуйста, Мидей... давай действительно подождем до ночи... — Фаенон вцепился в скамейку так, что костяшки его пальцев побелели. В его голосе звучала мольба. Но Мидей уже не слышал его. Он опустился на колени на пыльную землю. Его руки крепко обхватили бедра Фаенона, не давая ему вырваться. Он наклонился и губами коснулся левой ягодицы, оставляя на коже цепочку поцелуев, а затем — легких, но ощутимых укусов. Фаенон резко выгнулся, зажмурив глаза. Две вещи он ненавидел больше всего в их близости: внезапную, грубую страсть и именно это — когда Мидей прикасался к нему там губами и языком. Его охватывало жгучее чувство стыда и неловкости, переходящее в глухую злобу. Он чувствовал себя обязанным, должником, но не мог пересилить глубокую, иррациональную брезгливость. Откуда в нем, сыне садовника, взялись эти аристократические предрассудки? Мидей, тем временем, погрузился в процесс с почти клинической тщательностью. Ему было все равно. Для него в Фаеноне не было ничего неприкасаемого, ничего грязного. Он продолжал работать языком, стараясь расслабить напряженные мышцы, в то время как его палец, смазанный слюной, осторожно, но настойчиво продвигался внутрь. Фаенон сжал зубы, сдерживая стон, смешанный с рыданием. Пальцы его ног судорожно сжались в башмаках, поясница ныла от неудобной позы. Он чувствовал, как по его щекам катятся предательские слезы, и благодарил судьбу, что Мидей не видит его лица. Когда внутрь вошли уже два пальца, двигаясь относительно свободно, Мидей оторвался, облизнул губы. Он знал, как Фаенон стыдится этого, но ему, Мидею, это нравилось — эта интимность, это полное поглощение. И он всегда добивался своего, иначе Фаенон ни за что не согласился бы. Он поднялся и сразу же пристроился сзади, прижимаясь возбужденной плотью к уже влажному и податливому входу. — Я вхожу... Постарайся расслабиться. — он произнес это скорее как констатацию, чем как просьбу. Он понимал, что Фаенон и так переступил через все свои внутренние барьеры. Небольшими, но решительными толчками он вошел наполовину, дал телу под собой привыкнуть несколько секунд, ощущая судорожные сокращения мышц, а затем начал двигаться глубже. Он так давно не был в этой доминирующей позиции, что движения его поначалу были неуверенными, почти неуклюжими. — Фаенон... — его голос прозвучал приглушенно, сдавленно. Одной рукой он крепко держал его за бедро, а другой обхватил поперек груди, прижимая к себе, как бы ища опоры. — Что? — ответил Фаенон, и его голос сорвался на надорванном, сдавленном стоне. С одной стороны, он был благодарен, что Мидей не видит его залитого слезами лица. Он плакал, как ребенок, униженный и подавленный, чувствуя, что его воля, его желания не имеют никакого значения. — Я люблю тебя... — прошептал Мидей, входя до конца и замирая на мгновение. Он тяжело выдохнул, и в его выдохе прозвучал глубокий, почти болезненный стон облегчения и наслаждения. — Безумно люблю... Фаенон не ответил. Он лишь сильнее вцепился в скамью, чувствуя, как новые слезы подступают к глазам. Любовь, которая должна была быть спасением, сейчас ощущалась как самая тяжелая из пут. Любовь, которая душила и причиняла боль. И он не находил в себе сил ни принять ее, ни отвергнуть. ~~~ После того утра на тренировочной арене в Фаеноне что-то надломилось. Он стал инстинктивно избегать Мидея, выстраивая невидимый, но прочный барьер из молчаливых коридоров и вовремя захлопнутых дверей. И теперь, стоило лишь подумать о нем, внутри вспыхивал холодный, цепкий страх, сковывавший дыхание. Это была не просто обида — это было глубинное, животное чувство опасности, исходящее от самого близкого человека. Он нашел прибежище в самом дальнем углу королевского сада, где высокие кусты роз образовывали уединенный грот. Сидя на каменной скамье, он безучастно смотрел на играющих в пыли воробьев, но в его глазах не было умиления, лишь тупая, тяжелая грусть. Он впервые в жизни почувствовал себя не человеком, а вещью. Предметом, который можно взять и использовать, когда заблагорассудится. Мидей захотел — и просто взял, не спросив, не дождавшись согласия. Сильно ли он злился? Нет, ярости не было. Была горькая, щемящая обида, проистекающая из самого факта этого пренебрежения его волей, его границами. Его взгляд упал на книгу, забытую кем-то на скамье рядом. Он взял ее в руки. Переплет был потертым, кожа — шершавой. Он окинул взглядом название, вытисненное золотом: «Песнь о Падшем Ангеле». Иллюстрация на обложке изображала мрачного воина с окровавленным мечом на фоне пылающего замка. Фаенон горько усмехнулся. Да, это было очень в духе Мидея. Трагедия, кровь и безысходность. — Я видела вас сегодня утром. На арене. Фаенон вздрогнул. Голос принадлежал Беатрис, но звучал он иначе — без привычной надменности и визгливых нот. Он был приглушенным, почти робким. Казалось, та пощечина не только оставила синяк на ее щеке, но и навсегда усмирил ее заносчивый нрав. — Поздравляю с хорошим зрением. — отмахнулся Фаенон, даже не утруждая себя взглянуть на нее. Он медленно перелистывал страницы книги, ощущая шершавость бумаги под пальцами. — Он сходит с ума. — она тихо опустилась на скамью рядом, сокращая дистанцию до неприличного минимума. Ее шепот был горячим и прерывистым. — Я думаю... возможно... нам стоит держаться вместе? Мы с тобой... мы оба стали его жертвами. — Она осторожно, почти несмело, положила свою руку поверх его, лежавшей на раскрытой книге. Ее пальцы были холодными. — Оба угнетенные... Фаенон нахмурился, отводя руку, будто от прикосновения к чему-то ядовитому. Он наконец повернулся к ней, и в его голубых глазах, обычно таких ясных, читалось лишь недоумение и усталость. — Что ты задумала, Беатрис? К чему этот внезапный союз? — его голос звучал ровно, без интереса. — Мне страшно. — ее губы задрожали, а глаза наполнились слезами, которые, на этот раз, казались искренними. — Он бьет меня... а я... я ношу его ребенка под сердцем! — она с силой сжала складки своего платья на животе. — Умоляю тебя... ты теперь король... защити меня. Пожалуйста, я больше не знаю, что делать... И прежде чем он успел что-либо сказать или отстраниться, она резко наклонилась вперед и прижалась своими губами к его губам. Поцелуй был влажным, настойчивым и отчаянным. Фаенон замер, словно парализованный. Он не ответил на поцелуй, но и не оттолкнул ее сразу, позволив этому жесту отчаяния длиться несколько томительных секунд. Когда она сама отстранилась, ее глаза искали в его взгляде ответ, понимание, хоть каплю участия. Он медленно, с выражением глубокой неприязни, провел тыльной стороной ладони по своим губам, стирая следы ее прикосновения. — Беатрис, — его голос прозвучал устало и окончательно. — Мне совершенно не интересны женщины. Никакие. Я не нахожу вас ни привлекательными, ни красивыми, ни желанными. Никогда не находил и не найду. Она отпрянула, уставившись на него с неподдельным, ошеломленным непониманием. Ее мировоззрение, выстроенное на уверенности, что любая женщина может обольстить любого мужчину, дало трещину. — Но... это же невозможно! — выдохнула она. — Любой мужчина... любой нормальный мужчина должен хотеть женщину! Это закон природы! Фаенон с горькой усмешкой пожал плечами и поднялся со скамьи, забирая книгу Мидея с собой. — Значит, я не мужчина. По крайней мере, не в твоем понимании этого слова. С этими словами он развернулся и ушел, оставив ее одну в прохладной тени сиреневого грота. Он не солгал ей ни в едином слове. Его пробуждение пришлось на то время, когда он уже был целиком и полностью поглощен Мидеем. Его первый поцелуй, первое прикосновение, первая ночь — все было с ним. И с тех пор в его мире просто не оставалось места для кого-либо другого, особенно для женщин. У него не было на это ни времени, ни, что важнее, малейшего внутреннего позыва. Но, проходя по саду, его мысли вновь и вновь возвращались к тому, что она сказала. К ребенку. К тому беззащитному существу, что росло у нее внутри. Он уже не раз думал об этом. Мидей, с его отчужденностью и яростью, явно не был создан для отцовства. А сам Фаенон... мысль о необходимости жениться и завести собственного наследника ради династии вызывала у него тоску. И в его душе вызревало тихое, но твердое решение: он возьмет этого ребенка под свою опеку. Он станет для него защитой и опорой, которую не смог или не захотел дать Мидей. И пока он шел, сжимая в руках книгу с изображением падшего ангела, он анализировал свою обиду. Да, утро оставило в душе глубокую, саднящую рану. Да, он боялся. Но сквозь страх и боль проступало неизменное, неистребимое чувство. Он все еще любил Мидея. Любил того мальчика с рыжими волосами и беззубой улыбкой, с которым когда-то делил качели и первый, неловкий поцелуй. И, возможно, именно эта любовь, старая и глубокая, как корни дуба, в конечном счете, заставит его простить. Не оправдать, но принять и простить, как прощают стихийное бедствие — потому что иначе просто нельзя, потому что это часть его самого. ~~~ Этой ночью Мидей не мог остаться один. Тяжесть одиночества в его собственных роскошных покоях стала невыносимой. Воздух там казался спертым, а тишина — звенящей. Потребность в близости, в тепле, в подтверждении того, что несмотря ни на что, они все еще «они», гнала его по знакомым коридорам. Он бесшумно вошел в королевские покои — теперь покои Фаенона — и прилег на широкую кровать под балдахином, утопая в шелках и бархате, которые все еще пахли чужим, королевским ароматом. Он устроился поудобнее, забросив руки за голову, и принялся ждать, уставившись в узор на балдахине. Их отношения, эта хрупкая конструкция из доверия и страсти, трещала по швам, и за последние дни они стали почти чужаками. Сегодня это должно было закончиться. Дверь наконец скрипнула. Фаенон вошел, его волосы были влажными от вечернего омовения, на нем был простой льняной халат. Он замер на пороге, увидев фигуру на своей кровати. В руках он сжимал ту самую книгу в потертом переплете, которую подобрал в саду. — О, привет... — его голос дрогнул, выдав легкое замешательство. Он преодолел мгновенный порыв отступить, захлопнуть дверь и убежать, и сделал шаг внутрь. Воздух в комнате казался густым от невысказанного. — Одна из служанок с упоением рассказала мне, что видела, как ты и Беатрис целовались в саду. — Мидей лениво зевнул и потянулся, как довольный кот на солнцепеке. Его поза была расслабленной, но взгляд, скользнувший по Фаенону, был острым и внимательным. — Она поцеловала меня. — поправил его Фаенон, садясь на край кровати на почтительном расстоянии. Он отложил книгу на прикроватную тумбочку, где она легла рядом с серебряным кубком. — Но, пожалуйста, не злись на нее. Ей... ей просто страшно. Ты стал очень пугающим в последнее время. — Он внимательно разглядывал лицо Мидея, ища в знакомых чертах тень того мальчика, которого знал. — Я и не собирался мстить. — тихо рассмеялся Мидей, и в его смехе не было злобы. Скорее, иронии. Произошло ровно то, что он ожидал. Беатрис, с ее ненасытной жаждой статуса, конечно же, не упустила бы шанса закрепиться у трона, даже если этот трон занимал вчерашний шут. — Знаешь... — Фаенон окинул взглядом комнату, подсознательно ища ближайшее оружие, и, не найдя его, набрался смелости. — Мне было... очень неприятно сегодня утром. Ты же знаешь, я... я не выношу жестокости. И того, когда ты... своим языком... кхм... — он запнулся, и его уши снова предательски запылали багрянцем. Говорить об этом вслух было невероятно сложно. — Но я не был с тобой груб, — Мидей перевернулся на живот, подминая под себя одну из шелковых подушек. Его голос прозвучал искренне недоуменно. — Вовсе нет. Я был предельно нежен. — Он действительно не понимал, в чем провинился. В его измученном сознании утреннее происшествие было актом страсти, пусть и неловким, но не насилием. — Я не про сам акт... а про то... ну, ты... ты принудил меня. — Фаенон, набравшись смелости, забрался на кровать и уселся, скрестив ноги, разглядывая спину Мидея. Она так изменилась за последние недели. Мышцы спины и плеч прорисовались четким рельефом, даже пресс был виден под тонкой тканью рубашки. Его руки, всегда сильные, теперь казались высеченными из мрамора. И в этой новой, животной силе была пугающая, но неотразимая красота. — Прости, — слово сорвалось с губ Мидея тихо, почти неслышно. Он вцепился пальцами в подушку. — Я... я очень люблю тебя. Просто... сорвался, наверное. — Он сказал это в шелк, не глядя на него. — Ты... ты сможешь меня простить? — Я и не обижался по-настоящему. — Фаенон мягко положил ладонь на его спину, ощущая под тонкой тканью тепло и напряжение мышц. — Просто... больше так не делай. Хорошо? — Его пальцы начали медленно водить по спине, вырисовывая невидимые узоры. — Никогда. Обещаю. — Мидей улыбнулся, и его тело чуть расслабилось под прикосновением. Это было то, чего он жаждал — простое, прощающее прикосновение. — Ты не слишком ли себя изнуряешь этими тренировками? — Фаенон продолжил свой медленный, успокаивающий массаж, чувствуя, как под его пальцами мышцы понемногу смягчаются. — А что мне еще остается? — Мидей перевернулся на спину, чтобы встретиться с ним взглядом. В его желтых глазах плескалась неподдельная тоска. — Мой любимый полностью погрузился в государственные дела... а я оказался на вторых ролях. Мне стало скучно. — Это неправда. — Фаенон взял с тумбочки книгу и показал ее Мидею, как вещественное доказательство их связи. — Нашел в саду... Твоя? — Моя. — подтвердил Мидей, но его взгляд не отрывался от лица Фаенона, ловя каждую микроскопическую эмоцию. — Мне правда жаль. Я не знал, что причиню тебе такую боль. — Все уже хорошо. Я не злюсь. — Фаенон наклонился и нежно чмокнул его в кончик носа, этот старый, ласковый жест из их беззаботного прошлого. — Но, пожалуйста... перестань обижать Беатрис. Она все-таки беременна. Если она будет в стрессе, это может плохо сказаться на малыше. Мидей с раздражением закатил глаза и отвел взгляд в сторону. — Мне все равно. Я никогда этого не хотел. Почему я должен волноваться за нее или за мое семя в ее утробе? — его голос вновь стал холодным и бездушным, каменея при этой теме. — Я планирую забрать твоего ребенка себе на воспитание. — осторожно произнес Фаенон, поджав губы. — Как я понимаю, ты не против? Лицо Мидея мгновенно изменилось. На нем появилась тень. — Зачем? — его голос прозвучал резко, почти враждебно. — Мне нужен наследник. А я... я не хочу жениться ради этого. Так что это идеальный выход. Ничего не нужно делать, кроме как воспитать ребенка. Мидей помрачнел. Он всегда смотрел на этого ребенка как на досадную помеху, неизбежное зло. А теперь выяснялось, что Фаенон строит на него планы? Мысль о том, что часть внимания, вся любовь и забота Фаенона будут отданы кому-то другому, пусть даже его собственному кровному отпрыску, вызвала в нем приступ жгучей, иррациональной ревности. — Нет, — отрезал он резко. — Я... я не хочу, чтобы в твоей жизни был кто-то, кроме меня. Фаенон недоверчиво фыркнул. — Только не говори, что ты ревнуешь к нерожденному ребенку. Это же... это абсурд. — И вправду... что-то я несу глупости. — Мидей натянуто улыбнулся, повернулся обратно на живот и уткнулся лицом в подушку, скрывая искаженную гримасу. Ему категорически не нравилась мысль, что Фаенон планирует впустить в их жизнь кого-то третьего, даже если этот «кто-то» — его плоть и кровь. Фаенон, решив, что инцидент исчерпан и мир восстановлен, с облегчением вздохнул. Он наклонился и, играя, легонько укусил Мидея за плечо, заливаясь счастливым, беззаботным хихиканьем. — Доброй ночи, дурак. — прошептал он, устраиваясь рядом и обвивая рукой его талию, прижимаясь спиной к его боку. Но внутри Мидея, прижатого к его спине, уже расцветало нечто уродливое и пугающее. Темное, обволакивающее чувство, холодное и липкое, как смола. Он лежал с открытыми глазами, глядя в темноту, и его пальцы непроизвольно сжимались в кулаки. Он точно знал, что сделает, чтобы внимание Фаенона, его любовь, его жизнь — принадлежали только ему. Только ему одному. Цена не имела значения.