Руки, что трогали королевские плечи

Неделя — не такой уж и малый срок. За семь дней можно проскакать на коне до соседнего королевства и обратно, прочесть толстый фолиант или выучить новую мелодию на лютне. Но для того, кто в страхе отсчитывает часы до возможной казни, неделя проносится как один долги, мучительный миг. И вот этот миг истек. Сегодня утро было неприлично ясным и солнечным. Лучи света нагло пробивались в покои Мидея, играя на позолоте и бархате, словно насмехаясь над мрачным предчувствием, сжимавшим сердца обоих юношей. Их снова вызвали в тронный зал. Зал встретил их гробовой тишиной. Те же придворные, те же стражи, те же лица, застывшие в масках подобострастия и любопытства. На возвышении, отбрасывая длинную тень, восседал король Еврипон. Его осанка, его взгляд — все дышало холодным торжеством. — Ну что ж, сын мой, неделя истекла. — его губы растянулись в усмешке, лишенной всякой теплоты. Он наслаждался этим моментом. — Я слушаю. Смог ли ты, как и обещал, доказать силу своей «любви»? Смог ли ты оплодотворить своего шута? Мидей почувствовал, как рука Фаенона в его ладони похолодела и задрожала. Он сжал ее крепче, передавая свою решимость, не позволяя тому опуститься на колени, в позу побежденного. Голос принца, когда он заговорил, прозвучал на удивление твердо, эхом отразившись от каменных сводов. — Скажи, отец, — начал Мидей, тщательно выверяя каждое слово. Он долго продумывал эту речь. — Смог бы ты родить ребенка? Король фыркнул, его брови поползли вверх с преувеличенным удивлением. — Конечно, нет. Я, как-никак, мужчина. В отличие от некоторых. — он язвительно бросил взгляд на Фаенона. — Тогда как ты смеешь сомневаться в мужественности Фаенона? — Мидей сделал шаг вперед, его желтые глаза вспыхнули. — Он такой же мужчина, как ты и я. Из плоти и крови. Он так же не способен ни родить, ни выносить дитя. Ты, король, чей долг — быть мудрым и справедливым, выставил нас на посмешище, выдвинув заведомо невыполнимое условие! — А для чего еще нужен шут, как не для того, чтобы с него смеяться! — гневно рявкнул Еврипон, с силой ударив ладонью по резному подлокотнику трона. Дерево глухо ахнуло. В тот миг Мидей с горечью осознал: первый план, план с честным спором, провалился. Отец не желал слушать голос разума. Оставалось последнее, отчаянное средство — унижение. То, чего принц так хотел избежать. Несколько секунд он стоял в тишине, ощущая на себе тяжесть взглядов всего двора. Потом, с почти церемонной медлительностью, он поднял руки к голове и снял с нее корону. Тонкое золотое украшение, символ его власти и происхождения, стало вдруг невыносимо тяжелым. Он держал его в руках, словно предлагая в обмен на что-то бесконечно более ценное. — Я принимаю твою волю, отец. — голос Мидея дрогнул, но не от страха, а от подавляемой ярости и боли. — Что угодно. Любое твое условие. Только... умоляю тебя, не трогай Фаенона. Позволь ему жить. Дай ему уйти отсюда и быть свободным. Я отрекаюсь от всего... только пощади его. Фаенон замер, не веря своим ушам. Он не знал, что у Мидея был такой отчаянный козырь в рукаве. Увидеть, как его гордый, упрямый принц унижается и умоляет, было больнее, чем ожидание казни. Король опешил. Он явно не ожидал такой жертвы. Его пальцы замерли на подлокотнике. В его глазах мелькнуло что-то — удивление, может быть, даже мимолетное уважение к сыновьей отчаянной любви, — но тут же погасло, вытесненное холодным расчетом. — Хорошо. — выдохнул он, и его лицо вновь стало непроницаемой маской. Он не раздумывал и секунды. — Вот мои новые условия. Ты женишься. На знатной девице, которую я выберу. Ты сделаешь с ней наследника. И будешь покорно ждать, пока я не сочту нужным передать тебе трон. Твои личные... утехи... с шутом меня больше не интересуют. Мидей почувствовал, как земля уходит из-под ног. Женитьба? Он готовился к заточению, к пыткам, к чему угодно, но не к этому. Мысль о том, чтобы прикасаться к кому-то другому, вызывала у него физическую тошноту. — Благодаря твоим стараниям, отец, все королевство знает о моих... предпочтениях. — с горькой иронией произнес Мидей. — Какой знатный барин или купец отдаст за меня свою дочь теперь? — Не твоя забота, сынок.— отмахнулся Еврипон. — От тебя требуется лишь согласие и исполнение супружеского долга. А кто будет лежать в твоей брачной постели... какая разница? — И с Фаеноном... ничего не случится? — пристально глядя на отца, переспросил Мидей, ища в его глазах хоть крупицу правды. — Ты даешь свое королевское слово? — Клянусь тебе. — король снова усмехнулся, и эта усмешка была подобна скрипу двери в склепе. — Я тебе больше скажу... пусть остается при дворе. Может и дальше нести свою шутовскую службу. Можете даже... продолжать видеться. Мне все равно. Кто я такой, чтобы вмешиваться в дела сердца? — Его голос был сладок, как испорченный мед. Мидей напрягся. Черта с два он поверит в это внезапное милосердие. За ним стояла какая-то ловушка, он чувствовал это кожей. — Как только найдешь невесту, мы поговорим снова. — сухо бросил он и, не дожидаясь ответа, резко развернулся. Он снова водрузил корону на голову — уже не как легкое украшение, а как тяжелую, вынужденную ношу. Схватив ошеломленного Фаенона за руку, он быстрыми шагами покинул зал, оставив за спиной гулкое эхо и торжествующего отца. Лишь когда они свернули в пустынный коридор, залитый тревожным светом факелов, Фаенон обрел голос. — Я не поверил ни единому его слову! — выдохнул он, и его голос срывался от нахлынувших эмоций. — Ни единому! Эта слащавая улыбка, это внезапное благородство... Это ложь, Мидей, я чувствую это! — Я тоже. — мрачно подтвердил принц, поправляя корону на голове. Его пальцы нервно барабанили по золоту. Он остановился и повернулся к Фаенону, его лицо было серьезным. —... ты не злишься на меня? За то, что я согласился... на эту женитьбу? Фаенон ответил кривой, печальной улыбкой, в которой не было ни капли радости. — Ты спас мне жизнь. Ты, наследник престола, унизился ради сына садовника... — его голос дрогнул. Он осторожно, почти с благоговением, взял руку Мидея в свои. — Спасибо... Я... я не знаю, как мне отблагодарить тебя. — Я только твой. — страстно прошептал Мидей, заглядывая ему в голубые глаза, в которых плескалась целая буря — благодарность, страх и едва сдерживаемая, темная ревность. — Я знаю тебя, Фаенон. Я вижу, что ты чувствуешь. Я вижу ту тень, что прячется за благодарностью. Но прошу... не позволяй ей отравить то, что между нами. Не позволяй сомнениям разрушить нас. Фаенон глубоко вздохнул, пытаясь совладать с хаосом внутри. — Я постараюсь. — это было всего лишь шепотом, но в нем была обещание, данное скорее самому себе. — Я постараюсь. ~~~ Принц даже не удивился, когда невеста нашлась уже на следующий день после того, как отец озвучил свои условия. Разумом он понимал, что его репутация безнадежно испорчена, но он забыл простую истину: за статус кронпринца, за место у трона, люди готовы закрыть глаза на что угодно. Готовы драться, плести интриги и продавать собственных дочерей, как товар. В своих покоях, накануне церемонии, Мидей стоял неподвижно, пока камердинер застегивал его свадебный камзол из тяжелого парчового бархата, расшитого серебряными нитями. Одежда была роскошной, но сидела на нем, как чужая кожа, жесткая и неудобная. Дверь тихо открылась, и вошел Фаенон. Он был в своем лучшем шутовском наряде — ярком, пестром, с бубенцами на загнутых носках башмаков, но сегодня эти краски казались насмешкой над обстоятельствами. Его лицо было бледным и опустошенным. — Ты выглядишь прекрасно... — голос Фаенона прозвучал глухо, лишенный всяких эмоций, кроме одной — бездонной грусти. Он медленно подошел и прикоснулся к рукаву камзола, проводя ладонью по гладкой, холодной ткани, словно прощаясь. — Как же плохо ты прячешь эмоции, мой лучик. — тихо сказал Мидей, наклонившись к нему так, что их лбы почти соприкоснулись. На его губах играла горькая, виноватая улыбка. — Я буду с ней всего одну ночь... — он опустил голос до шепота, горячего и поспешного. — Один раз, чтобы выполнить долг. А потом... потом я снова буду только твоим. Всегда. — Я не хочу вести эту свадьбу. — прошептал Фаенон, опустив взгляд. Его пальцы сжали бархат так, что костяшки побелели. — Не хочу смотреть, как тебя ведут к алтарю с кем-то другим. Не хочу слышать эти клятвы... — Тогда давай убежим. — Мидей выдохнул эти слова с такой обжигающей искренностью, что они повисли в воздухе, как последнее спасение. — Прямо сейчас. Куда угодно. Только ты и я. Забудем о коронах, тронах, долгах... В глазах Фаенона вспыхнула яркая, дикая надежда. Он был готов крикнуть «да», схватить его за руку и бежать без оглядки — в леса, в порт, хоть на край света. Но потом до него дошла жестокая реальность. Хрустальный дворец иллюзий разбился. Если их найдут — а найдут обязательно — то головой поплатится он, Фаенон, а не кровный наследник. Его казнь будет быстрой и публичной, а жизнь Мидея превратится в вечное заточение. — Нет. — это слово вырвалось у него сдавленно, будто кто-то сжал ему горло. Он резко убрал свои руки, отступив на шаг, создавая между ними невидимую, но непреодолимую пропасть. — Я не хочу. — И он развернулся и вышел, не оглядываясь, оставив Мидея одного в центре комнаты, в его парадном, но таком чужом одеянии. ~~~ Сам жених быстрыми, решительными шагами направился к алтарю в дворцовой капелле, желая лишь одного — чтобы эта унизительная формальность поскорее закончилась. Воздух был густ от запаха ладана и дорогих духов знатных гостей. Он встал по одну сторону от священника, ощущая на себе сотни любопытных, осуждающих или сочувствующих взглядов. Его собственный взгляд, однако, был прикован только к одной фигуре — Фаенону, который сидел в задних рядах среди прочей прислуги, уставившись в каменный пол и не поднимая глаз. И вот она. Под руку с тучным, важным отцом-купцом, чья ухмылка говорила сама за себя — «сделка века заключена» — к алтарю шла его невеста. Пышное белое платье, фата, скрывающая лицо. Наверное, она была красива. Наверное, любой другой мужчина счел бы его счастливчиком. Но для Мидея она была лишь размытым пятном на периферии зрения. Весь его мир по-прежнему был сосредоточен на беловолосом юноше в пестром наряде. — Во имя Господа нашего и в присутствии свидетелей, вопрошаю тебя, Мидеймос, — голос священника был громким и торжественным, разносившимся под сводами. — Обещаешь ли ты пред ликом Божиим взять сию деву, Беатрис, в законные узы брака? Обещаешь ли хранить её, почитать и защищать во здравии и болезни, в радости и скорби, во дни изобилия и во времена лишений? Обешаешь ли быть ей верным, как телом, так и душой, и пребывать с нею в любви, доколе смерть не разлучит вас? Мидей ничего не слышал. Слова были просто набором звуков, не имеющих к нему никакого отношения. Его душа, его сердце, его клятвы — все давно принадлежало другому. Он смотрел на Фаенона и видел, как тот напрягся. — Обещаю. — сквозь стиснутые зувы, сдавленно выдавил Мидей. И снова отключился. Он не слышал клятв невесты, не видел, как ей на палец надевают кольцо. Он был мысленно далеко, в их розовой беседке, где пахло цветами и счастьем. Когда в зале повисла неловкая, затянувшаяся тишина, Мидей очнулся и повернулся к невесте. Священник многозначительно кивнул на него, а затем на девушку. Поцелуй. Ритуал, скрепляющий союз. Принц медленно покачал головой, его взгляд был твердым и холодным. Он дал понять всем — он не будет этого делать. Среди гостей пронесся сдержанный шепот. Когда основная, душная церемония наконец завершилась, Мидей, не глядя на новоявленную супругу, сорвался с места. Он пробивался сквозь толпу гостей, как сквозь густой лес, его глаза искали только одного человека. Фаенон стоял у длинного стола, ломящегося от яств, и залпом осущал бокал крепкого красного вина. Его рука дрожала, а на щеках горел нездоровый румянец. — Как ты? — тихо спросил Мидей, подходя так близко, что их плечи почти соприкоснулись. Он понимал, что это безумие — на глазах у всех, но не мог иначе. Ему нужно было знать. — Отвратительно. — Фаенон горько усмехнулся и потянулся за следующим бокалом. — А ты как? Почему не поцеловал ее? Я слышал, как гости шептались... будто ты плюнул ей в душу при всем дворе. — Я так и знал, что ты обидеешься... — Мидей вздохнул и осторожно забрал у него бокал. — Хочешь, я первую брачную ночь... проведу с тобой? — он прошептал так, чтобы слышал только Фаенон. — Я готов на все, чтобы доказать, что люблю только тебя. Она... она никто. Я даже имени ее не помню. — Беатрис. — раздался сзади резкий, обиженный женский голос. Мидей медленно обернулся. Его жена стояла, скрестив руки на груди. Фата была сдвинута, и теперь он видел ее лицо — миловидное, но искаженное злостью и презрением. — Я думала, это просто сплетни... грязные выдумки, — ее голос дрожал от ярости. — А принц и вправду... мужеложец. Мидей с раздражением закатил глаза. — Тебе-то какая разница? — скривил он губы. — Или ты, глупая девочка, всерьез надеялась, что мы в сказке, и с сегодняшнего дня у нас начнется роман? — Он понимал, что язвит и грубит, но не мог сдержаться. Отчаяние и гнев вырывались наружу. Щеки Беатрис залились густым румянцем. — Либо ты проведешь эту ночь со мной, как положено мужу, — прошипела она, подходя ближе. — Либо люди моего папеньки обязательно найдут твоего глупого шута! И он больше не будет мешать нашему браку! Поверь, они постараются. — Ты, чертова... — Мидей, не нужно. — Фаенон положил ему руку на плечо. Его голос был удивительно спокоен, но в глазах стояла пустота. — Я совсем не обижен. Это ведь всё... ради нас? — Он попытался улыбнуться, и это вышло жалко и неестественно. Его пальцы дрожали, когда он легонько погладил щеку принца. — Фу! Садомиты! — Беатрис с отвращением передернула плечами, развернулась и, подняв подол платья, практически побежала прочь, растворяясь в толпе. — Чем быстрее ты... сделаешь ей ребенка, — Фаенон снова отвернулся к столу, наливая себе очередной бокал, его слова слегка заплетались. — Тем быстрее все это закончится. И мы сможем... наконец... быть вместе. В спокойствии. — Я... черт... знаю я! — голос Мидея сорвался, в нем прозвучала хрустальная нота истерики. Нервы, сдерживаемые весь этот кошмарный день, сдали окончательно. — Хватит напоминать мне об этом снова и снова! — Он грузно опустился на ближайший стул, закрыв лицо руками. Отчаяние накрыло его с головой. Он сидел так несколько минут, пока вокруг продолжался праздник, чуждый и ненужный. Потом его взгляд упал на узкий, острый фруктовый нож, лежащий на столе среди яств. Он потянулся и медленно повертел его в пальцах, лезвие блеснуло в свете сотен свечей. — Давай... как Ромео и Джульетта. — тихо, без интонации, произнес он, глядя на лезвие. Фаенон, уже изрядно пьяный, фыркнул и рассмеялся. Его смех был горьким и неуклюжим, заставляя бубенцы на его дурацком колпаке жалобно звенеть. — Ты спас меня от казни, заплатив за это своим будущим... чтобы потом я убил себя своими же руками? Нет уж, мой принц... это слишком глупо, даже для шута. Мидей ничего не ответил. Он просто сидел, сжимая в руке холодную сталь ножа, полностью уходя в пучину своих терзаний, в то время как мир вокруг него праздновал его личную трагедию. ~~~ Первая брачная ность с молодой женой прошла не просто плохо, а отвратительно, оставив на душе принца ощущение липкой, неотмываемой грязи. Покои новобрачных, утопающие в шелках и лепестках роз, казались ему дорогой клеткой. С самого начала его собственное тело взбунтовалось против него, отказываясь отвечать на прикосновения незнакомки, будто защищая последний оплот его верности. Когда же, силой воли и представляя себе совсем другие глаза и совсем другой голос, ему кое-как удалось достичь нужного состояния, началось новое унижение. Беатрис визжала и стонала с такой наигранной, дешевой страстью, словно была не дочерью знатного купца, а актрисой из портового кабака, разыгрывающей восторг. Эти фальшивые, пронзительные вопли резали слух и парализовали волю, сводя на нет любое возможное удовлетворение. Он не мог кончить, зажатый в тиски между физиологическим долгом и душевным омерзением. Когда же мучительный акт наконец завершился, Мидей, не говоря ни слова, с отвращением отполз от нее, словно от ядовитой змеи. Он молча, с трясущимися руками, натянул штаны и камзол, не глядя на распластанную в постели супругу, и вышел, громко хлопнув тяжелой дверью. Воздух в коридоре показался ему сладким и чистым после удушья лжи, царившей в спальне. Его ноги сами понесли его к единственному месту, где он мог найти утешение, — к крошечной комнатке, где жил Фаенон. Но, уже поднеся руку к двери, он резко развернулся и почти побежал в противоположную сторону, в дворцовые бани. Нет, он не мог войти к нему таким — пропахшим чужими духами, чужим потом, с кожей, на которой еще оставалась память о чужих прикосновениях. Он с остервенением тер кожу жесткой мочалой до красноты, смывая с себя не столько грязь, сколько ощущение предательства, пока вода не стала ледяной и тело не затряслось от холода. И только тогда, чистый физически, но все еще чувствуя себя оскверненным до глубины души, он вернулся к заветной двери. Он тихо открыл ее, зная, что Фаенон, должно быть, уже спит. Время было за полночь. Так и было. При свете одинокой свечи, догоравшей на табурете, он увидел его. Фаенон спал глубоким, детским сном, уткнувшись лицом в подушку и обняв ее покрепче. Его пестрый шутовской наряд, этот символ их разделяющих условностей, висел на вешалке у окна, и лунный свет выхватывал из тьмы его уродливо-веселые лоскуты. Сам же он был облачен в простую льняную рубаху, и в этот миг он не был придворным шутом. Он был просто Фаеноном. Его Фаеноном. Мидей беззвучно подошел и опустился на край потертого тюфяка, который они делили сотни раз — для игр в детстве, для тайных бесед в отрочестве, для страстных объятий в юности. И тут все, что он сдерживал весь этот бесконечный, кошмарный день, — унижение перед отцом, ярость на церемонии, отвращение в брачной постели, — вырвалось наружу. Он сжал кулаки, прижал их ко рту, но тихие, надрывные рыдания вырвались из его груди. Он плакал, как мальчишка, беззвучно и безнадежно, его плечи судорожно вздрагивали. Здесь, в безопасности, рядом с единственным человеком, который имел значение, с него спали все доспехи — и гордости, и высокомерия, и королевского достоинства, оставив лишь оголенную, истерзанную душу. В воспаленном сознании сами собой всплыли строки из любимого романа, который они читали с Фаеноном, укрывшись в покоях принца. Сцена, которая когда-то казалась ему мелодраматичной, теперь обрела жгучее, личное звучание. “…возложила она персты свои на рукоять кинжала, что лежал на столе, уставленном яствами, и приставила острие хладное к девической груди своей, под самым горлом, где билась жилка трепетная. Слезы, аки жемчуг речной, катились по лицу ее бледному, но взор, вперившийся в супруга, пылал неугасимой решимостью. — Молюся Господу Всевышнему, — возопила она гласом срывающимся, ибо душа ее была объята отчаянием. — Соделай сие орудие орудием воли Твоей! И клянусь пред Тобою, сей муж ненавистный, сей герцог, что стал палачом моим, не приблизится ко мне ни на единый шаг, ибо я предпочту предстать пред Тобою, нежели вновь познать гнет его ласк оскверняющих! Герцог же, узрев сие, вскричал и ухватился за грудь свою, ибо возлюбил он сию деву не столько сердцем, сколько гордынею своею, видя в ней трофей наиценнейший. И воззвал к ней, пытаяся страхи в душе ее посеять. — Опомнися, о жено безумная! Се чадо во чреве твоем, плоть от плоти твоей и моей! Какою же лютою матерью надлежит тебе быть, дабы возжелать смерти невинной сей кровинушке, коей ты есть единственная защита и опора?! — Кровь сия — не ваша! — раздался глас из мрака, и явился из тени он, станом высок и горд, а кудри его золотые аки нимб сияли в свете факелов. Очи же его, цвета морской пучины, в коих некогда утонула без остатка душа Изольды, метали молнии гнева праведного. — Тристан! — воскликнула она, и бросилась в объятия свои ему, оставив кинжал на столе. — Ах, коварная тварь! Блудница неблагодарная! — взревел герцог и устремился к ней, дабы наложить на нее карающую длань свою. Но рыцарь благородный, став меж нею и тираном, отвел руку его с силою. — Лишь через хладный труп мой переступишь ты, о старец порочный, дабы коснуться сей женщины!..„ Мидей содрогнулся, всхлипывая и прижимая ладони к лицу, словно пытаясь стереть и жуткую реальность, и бесплодные грезы из книги. «Помоги мне, — беззвучно молился он, не зная, к кому взывать. — Кто угодно, помоги» Он не был ни истово верующим, ни отъявленным богохульником. Он просто жил, как умел, и любил, как дышал, и жестоко поплатился за свою наивную веру в то, что его чувства могут существовать в этом мире без последствий. — О, принц мой... — раздался сонный, заплетающийся голос Фаенона. Он все так же сжимал подушку, его лицо было безмятежным и мягким в объятиях Морфея. — Я бы отказался... от райского яблока... — он сладко потянулся, и на его губах играла блаженная улыбка. — Лишь позволь мне... да, мой принц... — его голос перешел в тихий, чувственный стон, полный томления и доверия. — Мой принц... Мидей продолжал плакать, не в силах остановить поток слез. Слишком многое обрушилось на его хрупкие, семнадцатилетние плечи. И даже сейчас, даже голос и невинно-эротичные грезы любимого, которые когда-то свели бы его с ума от счастья, не могли исцелить глубокую, кровоточащую рану в его душе. Он чувствовал себя навеки отравленным и потерянным.