Константин Рихтер, к вашим услугам

Я засыпал и просыпался еще несколько раз, лежал в каком-то забытье с закрытыми глазами. Было жарко и душно, кажется, поднималась температура. Окончательно просыпаюсь я только в полдень и сразу же начинаю злиться на самого себя. Какого хрена я сплю, когда впереди столько работы? Пытаюсь пошевелиться, но тело все еще тяжелое, неповоротливое, лоб горит. Чувствую себя, словно в каком-то коконе, туго спеленутым младенцем. Лениво тянусь к телефону, моргаю, чтобы сфокусировать взгляд, и вижу два сообщения — от постоянного клиента и Теодора. Первый крупно проебался на бирже и хочет хотя бы как-то отбиться, второй — просит встречи, но не говорит почему. Как вы оба, блядь, невовремя… Тру лоб, тупо смотрю в потолок — тот слегка дрожит на периферии взгляда. Не знаю, сколько так лежу — 5 минут или час. Наконец беру себя в руки и отвечаю. С клиентом назначаю встречу через 2 часа, а Теодору — вечером. Медленно встаю, бреду в душ, завариваю кофе. В голове ни единой мысли, все пустое и плоское. Долго стою, глядя на кран, и пытаюсь вспомнить, как его включить, а потом чуть не ломаю кофемашину, неправильно вставив капсулу. Нет, так, не пойдет. Нужно как-то взбодриться. Хлопаю себя по щекам, иду в спальню и пытаюсь подрочить, но не выходит. Снова смотрю в потолок. Сначала он просто неровный и серый, а затем сквозь эту серость начинают проступать воспоминания… Вот я сижу и смотрю в стену, а мама почти кричит и брезгливо трясет рукой, потому что я подергал ее за палец, чтобы показать рисунок. Вот она же собирает мои вещи, сваливает их как попало в сумку, рывком сажает меня в машину и куда-то везет. Тогда я еще не знал, куда именно. Оказалось — в приемный покой детской психиатрической больницы. Там она долго жалуется врачу, что я в свои 8 слишком агрессивен и мочусь в постель. Врач равнодушно кивает, что-то пишет, даже не глядя на меня. Вечером он силой запихнет мне в рот какие-то таблетки, дойдя пальцами до самого горла. Позже — не только пальцами… Так, нет, стоп. Стоп, стоп, нет, хватит. Я чувствую, как кожа истончается, становится хрупкой, почти пергаментной, а в груди разверзается гулкая пустота. Нет, нет, мне надо работать, надо… Что мне нужно было? Что-то… Я что-то… Да, точно, две встречи сегодня. Одна уже через час. Приведи себя в порядок, успокойся, не раскисай. С тобой ничего особенного не произошло. Все так живут, дерьмо со всеми случается. Соберись. Без пяти минут я уже сижу за ноутбуком, одетый в пиджак и рубашку. К чёрту брюки. Слежу за часами на экране и задумчиво царапаю собственное бедро ногтем ближе к паху. Нужно взять что-то острое и… Нет, не нужно. Нет, блядь, тебе не нужно. Перестань… Слышу звук входящего вызова и натягиваю на лицо улыбку. Мы разговариваем несколько часов, и под конец у меня уже начинает болеть голова. Клиент действительно проебался. Решил сэкономить, не привлекать меня, полез сам и… Чтобы ему помочь, нужно придумать нетривиальную стратегию. А у меня в голове пустота. Я будто разом потерял весь свой опыт и навыки и забыл самые простые термины. Я бы испугался, но так уже было раньше. И не раз. Мозг снова подводит. Как всегда. Ненавижу. Беру отсрочку на три дня. Хотел бы на неделю, но… Усталость — это только мои проблемы. И клиента они не касаются. Я должен сделать свою работу как можно быстрее и качественнее. Других вариантов нет. Закрываю крышку ноутбука и откидываюсь на спинку стула. Так, нужно сосредоточится. До встречи с Теодором еще несколько часов. Ехать совершенно не хочется, но нужно. Так. Так… И что… это значит? Не про «не хочется», а про несколько часов. Это… это значит, что… Давай, давай, это ведь какая-то простая мысль… Это значит, что ты можешь начать работать. Не получилось на созвоне — получится сейчас. Давай, открывай ноутбук. Нет смысла просто пялиться в пустоту. Ты не умалишенный. Вперед. Проходит 5 минут, но я все еще тупо смотрю на пустую страницу текстового документа, не написав ни строчки. В голове все гулкое и размытое, даже предметы вокруг, кажется, теряют свой четкий контур. Блядь. Раздражает. Вскакиваю со стула и долго хожу кругами по комнате. Чувствую только злость, от которой дрожат руки и хочется что-нибудь сломать. Желательно шею. Желательно самому себе. Следующие несколько часов я то лежу, глядя в потолок, то курю на подоконнике. Пару раз снова пробую садиться к ноутбуку, но выдавливаю из себя лишь пару бессмысленных строчек. В какой-то момент, сдавшись, даже заказываю поесть, но с трудом съедаю едва ли половину порции. Я ненавижу в такие моменты. Себя, тело, протухший раскисший мозг… Мне всюду чудится запах гниения, и совершенно понятно, что гнию именно я. Если я не могу думать, значит, я бесполезен. Если я бесполезен, значит… Значит, зря ты себя не убил. Позавчера. Две недели назад. Месяц назад. Мир перенаселен. Ему не нужны бесполезные идиоты с кашей в голове вроде тебя. Никому не нужны. Ты никому не нужен. Ничтожество. …Помню, отец говорил, что тупые и умственно отсталые — гниль нашего общества, хуже, чем алкоголики и мигранты. Конечно, не на интервью, только в личных разговорах. Он сам был далеко не глуп. Знал, что его распнут за такое те, кто еще вчера голосовал. Я слушал это каждый вечер, с раннего детства, безразлично размазывая трюфельный соус по тарелке. Кивал, потому что должен был показывать, что слушаю, но на самом деле думал о своем. А Анна и мама горячо соглашались. Я один был белой вороной. Иногда мне казалось, что они — семья, а я… приемный, лишний. Вечно доставляю проблемы. Анне нравилось то, что о н делает, а мне нет. Мама во всем была с ним согласна. А я… Одним махом припечатываю крышку ноутбука к клавиатуре. Он тоже виноват. Бесполезный кусок пластика! Медленно собираюсь на встречу с Теодором, хотя до нее еще несколько часов. Подолгу стою в спальне, перед шкафом, тупо глядя на очередную вещь. Я хотел бы… О, нет-нет-нет, откуда эта мысль? Нет, прекращай! …чтобы рядом сейчас был Виктор. По-хозяйски открыл бы дверь квартиры и вошел, распространяя тепло. Вокруг него всегда какая-то аура, защитная сфера из силы и уверенности, в которую он впускает меня во время секса. Там, внутри, мне спокойно, я греюсь рядом с ним и как будто на время сам становлюсь сильнее. Это странно. Так раньше не было ни с кем. Непривычно. Когда сосу его член, я будто бы подзаряжаюсь, питаюсь, как смартфон питается электричеством. Мне нужна подзарядка. Я очень хочу его увидеть. Но… У тебя есть дела. И эти дела с Виктором никак не связаны. Завтра он напишет, и лучше бы тебе не отвечать на его сообщения. Твоя цель — Вельзевул, помнишь? Надеюсь, ты помнишь хотя бы это, тупица. Помню. Да, помню. Да… Накидываю на плечи пальто, тереблю в руке связку ключей. Злость схлынула, и мне почему-то… стало себя жаль. Настолько, что хочется сорваться к Виктору прямо сейчас. Может, разбить полицейскую тачку? Он арестует меня? Скует наручниками и прижмет к капоту. Я почувствую ягодицами жар его паха даже через пальто. Может, он возьмет меня в допросной? Хотя бы просто поводит членом рядом с анусом… Мне хватит. Хотя бы немного. Хотя бы… Все, хватит. Никаких тачек, никакого вандализма. Хватит ныть. Если ты такой слабак — ладно, встреться с ним завтра, а сейчас, будь добр, блядь, езжай к профессору. У вас с ним договор, помнишь? Выполняй условия сделки. Господи, какое же ты жалкое никчемное дерьмо… Я… Да… Я — да… Спускаюсь на улицу, вызываю такси и быстро доезжаю до места, ни о чем особо не думая. В голове все еще туман, уши будто бы залиты водой. Я чувствую себя стеклянным, готовым в любой момент разбиться. Теодор открывает дверь и пропускает в квартиру. Он хмур и взволнован. Что-то случилось? Неужели я что-то пропустил, слоняясь без дела по квартире? Сука, если ты проебал что-то важное из-за своей дурацкой усталости… — Прошу, — указывает на кресло, где я сидел в прошлый раз. На журнальном столике уже стоит два наполовину полных стакана и бутылка, кажется, тоже оставшаяся с моего прошлого визита. Ни квартира, ни сам Теодор не изменились, как будто замерли во времени. Возможно, его вообще не существует между нашими разговорами?.. Тянусь к журнальному столику и вижу, что рука мелко дрожит. И снова, блядь, невовремя. Главное, чтобы он… — С вами все нормально? — Внимательно смотрит на мои пальцы. Слышу его, как через толстый слой ваты. — Все отлично. — Быстро хватаю стакан и ставлю его на колено, чтобы не было видно, как жидкость внутри ходит ходуном. — Так зачем вы меня позвали? Что-то случилось? — Да. — Мрачнеет. — В последние несколько дней я заметил… сильные возмущения магического фона. Погода меняется слишком резко, моих коллег преследуют видения. Я не знаю… Его коллег? Что там за коллеги такие, которые могут чувствовать… как он сказал?.. «возмущения магического фона»? — Я предполагал, что это связано с коронацией… — Медленно подношу стакан ко рту и отпиваю. Руки больше не трясутся. Хорошо. — Коронацией? — Смотрит на меня непонимающе, хмурится, покачивая собственный стакан в руках. Неужели он не знает? Как он вообще… — С коронацией. — Киваю. — Дьявол отбыл… очевидно в длительный отпуск, а трон заняла его дочь. Вы не знали? — Нет. — Смотрит так, как будто у меня отросла еще одна голова. — Откуда вам это известно? — Она сама сказала мне. Лилит. — Усмехаюсь. — Как не поделиться радостью со своим… молодым человеком… Еще шире распахивает глаза, а затем пораженно качает головой. — Вы времени зря не теряли, Константин… — Почти шепотом: — Поразительно… — Требовательно смотрит на меня. — Расскажите. На миг у меня останавливается сердце. Он… сказал… «Поразительно». Ты слышал? Он сказал… Я начинаю говорить. Торопливо, жуя слова, иногда перебивая самого себя. О Лилит, об Асмодее, об Иуде, обо всем, что мне удалось узнать, об адской вечеринке где-то на краю света… Потому что он меня похвалил. Потому что па… Теодор слушает, не перебивая, мерно кивает, глядя мне в глаза, и мне хочется рассказывать ему дальше: о Викторе, о том, своем плане, о том, что я ел сегодня, — обо всем, что было в моей жизни. Лишь бы он слушал. Впервые в жизни слушал так… так… Просто слушал. Кажется, впервые в жизни кому-то интересно то, что я говорю… А еще — смотрел. Так, как будто я… как будто я не пустое место. От его взгляда мне начинает казаться, что я наблюдаю нас обоих как будто бы со стороны. Я сижу в кресле, подавшись вперед, у меня горят глаза, я размахиваю рукой со стаканом, не обращая внимания на то, что на брюки падает несколько крупных капль. Теодор наблюдает за мной, откинувшись на спинку, и… Он любуется мной, словно… словно… Я уже не насекомое, как раньше. Я… человек. В одно мгновение где-то в темноте его головы я вырос — набрался плоти, раздулся от мяса и крови и стал одного размера с ним. Я… Мне страшно. Я не привык… быть человеком. — Это… потрясающе, Константин. Вы проделали огромную работу. — От каждого слова в груди что-то бурлит, взрывается, как попкорн. Воздуха становится слишком мало. Кажется, я начинаю задыхаться. — Вот только… вам не кажется это опасным? — Что именно? — Мой голос звучит беззаботно и легко, как будто никакой опасности нет и в помине. У меня под кожей воздух, я полон кислородом. Еще секунда — и взлечу вверх. — Вы играете с опасными существами. Та же Лилит, по вашим словам, может убить за любое неловкое слово. А вы, как я понял, не питаете к ней особой любви… — Я ее ненавижу. — Усмехаюсь, наклоняю стакан чуть вбок. Мне даже не надо пить. Я уже чувствую себя пьяным. — Точнее она меня раздражает. Но я не настолько глуп, чтобы показать ей это хотя бы жестом. Впрочем, как мне кажется, она настолько влюблена, что… — Но и вы тоже. Однако не в нее. Думаете, она не пойм… Все рушится в один миг. Мышцы ног мгновенно напрягаются, кислород с мерзотным пердящим свистом покидает тело. Что он сказал?! — Что вы сказали? — Что вы влюблены, — мягко, с улыбкой, — насколько я знаю. Марк рассказал мне о вашей… встрече около бара. Вашей и вашего друга Виктора… Блядь, и тут ебаный Марк, опять, снова. Мы что, в каком-то… блядском телешоу? Откуда все… почему… Этот сучок, что, меня преследует? — Откуда вы его знаете? — Снова подаюсь вперед, но на этот раз резко, быстро. Впиваюсь в лицо Теодора взглядом. Они за мной следят? — Я недавно познакомился с ним в том же баре, что и с вами… — Выставляет свободную руку ладонью вперед, улыбается, чтобы успокоить, но этим бесит только больше. Урод. Какое право он имеет… — У нас… Мы теперь много времени проводим вместе… Много времени проводят вместе… Много времени… — И он докладывает вам все, что видит? — От ярости пересыхает в горле. — Не все. — Как же, сука, бесит его спокойствие! Говорить т а к о е и быть настолько непрошибаемо спокойным — это издевка. Издевка надо мной. Как от похвалы мы перешли к этому? За что он меня так ненавидит?.. — Но этот случай был весьма примечательным… — Так же внимательно рассматривает меня, как и пару минут назад, но теперь в глазах нет восхищения, только любопытство — снова любопытство энтомолога. Меня опять разжаловали в бабочки. — Почему вас задевают мои слова? — Потому что. Я. Ни в кого. Не. Влюблен, — почти шиплю, словно испуганная змея. Нет, почему испуганная? Злая. Он меня разозлил. Я готов ударить его прямо сейчас. — Разве любить — плохо? — Да, если вы разумный человек, — говорю сквозь сжатые зубы. Это какой-то фарс. Зачем он задает вопросы, зачем продолжает разговор, если все очевидно? Мы точно обсуждаем то, что дважды два равно четыре, но Теодор зачем-то пытается меня убедить, что на самом деле пять. — Я считаю себя вполне разумным, однако не раз влюблялся… в разные периоды жизни. — Усмехается. — Конечно, влюбленность делает тебя слегка сумасшедшим, но не лишает разума и логики. Морщусь. Почему он врет? Чтобы позлить меня? Влюблялся он, как же. Нормальные люди не влюбляются. Мы не в сопливой мелодраме. — Я не понимаю, зачем мы продолжаем это обсуждать. Я ни в кого не влюблен. Никогда не был и никогда не буду. — Хорошо, — так же спокойно, — но все же… как вы собираетесь скрывать свои эмоции… — Так же, как и всегда, — выплевываю. Что ему от меня нужно? Я не понимаю. Что? — У вас это… не очень хорошо получается. — Усмехается. — Один невинный вопрос — и вот вы уже вспыхиваете, как сухие поленья. Нужно… — А с чего вы взяли, что можете давать мне советы? — почти кричу. Швыряю стакан на стол, и тот проезжается, скрипя, до противоположного края. — Я заключил с вами сделку и честно ее выполняю. — Вскакиваю со своего кресла и через секунду уже нависаю над ним. Тычу указательным пальцем в грудь. — А что сделали вы? Сидели и ждали, когда я принесу все на блюдечке, чтобы покритиковать? Вы… бездарность. Если бы знал, никогда бы с вами не связался… Смотрит на мой палец с таким отвращением, как будто жаждет сломать его прямо сейчас, а я хочу, чтобы он это сделал. Давай, ну же, что угодно, чтобы ты заткнулся. — Во-первых, перестаньте орать, — от этого тихого голоса у студентов, уверен, кровь в жилах стынет. Но я уже давно не студент. — А то что? — говорю тише, но приставляю палец к шее, прямо над кадыком. Надавливаю, глядя ему в глаза. Вокруг все красное от моей ярости. Я готов прямо сейчас вонзить палец в его глазницу и почувствовать, как лопнет и потечет горячее содержимое глазного яблока по руке. Я жажду слизать все это вместе с кровью, держа его голову обеими руками, пока он будет корчится от боли. Я хочу… Я хочу, чтобы он меня трахнул. Без смазки. Без подготовки. Чтобы все тело выло от боли, от которой некуда спрятаться. Потому что… Теодор так быстр, что я едва успеваю заметить, как он хватает мой палец, встает, заводит руку за спину и вжимает меня животом в подлокотник кресла, а лицом — в сиденье. Щекой я чувствую тепло, оставшееся от его ягодиц. Ну же, давай. Сделай это. Накажи. Как в детстве. Давай, ну же, т ы… — Успокойтесь, — говорит Теодор ледяным тоном, от которого внутренности покрываются ломкой корочкой. — Я не знаю, что на вас нашло, но мне не нравится, как вы себя ведете в м о е м доме. — Берет паузу и заводит мою руку еще выше, так, что от локтя вверх и вниз расползаются острые тонкие спицы боли. Мне нравится. Продолжает презрительно: — Может быть, я не так быстр, как вы, но это не дает вам право меня оскорблять… — Правда? — Улыбаюсь, пытаясь приподнять ягодицы. Я бы так сейчас хотел об него потереться… — Вот только я вас не оскорблял. Я всего лишь сказал правду. — Перестаньте. Меня. Провоцировать! — шипит, склонившись, почти касаясь меня. Ну же… Ну же… Приподнимаю таз и… да… о… да… прижимаюсь к его паху — четко, ровно, ложбинкой ягодиц к нестоящему члену. Почему… у него не стоит? Разве… ему не хочется? — Хватит! Резко отпускает мою руку, толкает в спину и быстро отходит, шепча что-то непонятное. Пока я пытаюсь встать, бросает: — Выметайтесь. Добавляет, когда я с трудом встаю ровно: — Все наши «сделки» аннулируются. Не хочу вас больше видеть. Никогда.