Любить назло...

Последняя ночь перед войной Чернигов. В съёмной «кавалерке», где стены помнят их смех, теперь висел тяжёлый, невысказанный страх, смешанный ещё с чем-то. Тем, что невозможно выразить словами. Даня сидел на краю кровати, сжимая в руках скрипку — ту самую, что когда-то играла на улицах, а теперь молчала, будто предчувствуя беду. — Ты серьёзно? — голос Тимофея дрогнул. — Добровольцем? В эту мясорубку? Даниил не ответил сразу. Его пальцы скользнули по струнам, извлекая тихий, надломленный звук. А потом он резко вскинул голову, и в его глазах вспыхнула ярость. - Посмотри вот это, - каким-то неестественным, мёртвым голосом произнёс Даниил, запуская ноутбук. Скрипка теперь лежала на коленях у Паганини, но пальцы не касались струн. Они дрожали. Тимофей видел это – видел, как друг сжимал кулаки, глядя в плоский экран ноутбука, будто пытаясь сломать его взглядом и проникнуть туда, в движущуюся картинку. - Не надо, Дань... – начал было Тима, но замолчал. Он сам не мог оторваться от мерзости, заполнившей экран. Вражеский ресурс. Громкое название: «Народный Трибунал». Лента, сочащаяся ненавистью и кровью. Фотографии изуродованных тел с выколотыми глазами, вспоротыми животами и выжженными на коже тризубами, национальными символами. Видео с беззаконных «судов», устроенных незванными гостями и их прихвостнями в захваченных городах. И вот оно – то самое, помеченное жирным шрифтом: «Самосуд в Народной Республике. Справедливость восторжествовала». Даня ткнул пальцем в экран. Голос у него сорвался на шепот, хриплый и страшный: – Смотри. Просто смотри, Тим. Видео. Шумная, пьяная от вседозволенности и безнаказанности за содеянное, толпа. Оккупационные и сепаратистские флаги. Крыльцо здания бывшего райотдела милиции. На него выталкивают троих. Две девчонки, лет восемнадцать-девятнадцать, не более. Одна – в рваной майке и... мужских трусах. Лица избиты до неузнаваемости, под глазами черно-синие озёра кровоподтёков. Глаза пустые, животный ужас сменился отрешенностью. Видны следы сексуального насилия – грязь на одежде, неестественная походка. Рядом – парнишка, лет шестнадцати, худой, перепуганный до смерти, но всё же пытается прикрыть девушек собой. Человек в российском камуфляже без нашивок, но с георгиевской, "колорадской", ленточкой на внешнем кармане, выходит вперёд. Его голос – металлический, лишённый эмоций, режет камеру: – Предатели Родины! Шпиёны бандеровского режима! Сотрудничали с укро-нацистами! Помогали карателям ВСУ! Указали на наши позиции! Признались! Толпа взрывается рёвом. Тысячи глоток орут в унисон: – Смерть предателям! Расстрелять! Суки! Убить! Камуфлированный мужик подталкивает к краю крыльца первую девушку – ту, что в мужских трусах. На лице её – огромный фингал, переходящий в багровый отёк. – Народ! Что с ней делать?! – кричит он в микрофон, поднимая руку, как дирижёр ада. – РАС-СТРЕ-ЛЯТЬ! – несётся из толпы, сливаясь в один звериный вопль. Флажки рвутся вверх. То же – со второй девушкой. То же – с парнем. Его лицо крупным планом – детское, искажённое чистым, непонимающим ужасом. «Расстрелять!» – ревёт остервеневшая толпа, наслаждаясь своей абсолютной властью над жизнью и смертью других людей. Видео обрывается. Последний кадр – спины толпы, рвущейся вперёд. Титры: «Приговор приведён в исполнение.». Тишина. В съёмной «кавалерке» стало нечем дышать. Тимофей почувствовал, как его тошнит. Он видел смерть в морге, видел последствия преступлений – но это... Это было публичное, ритуальное убийство. Жертвоприношение имперскому идолу. Ликование толпы над беззащитными. Даня не двигался. Он смотрел на черный экран, но Тима видел – в его глазах что-то сломалось. Не просто гнев. Не просто отчаяние. Это было **узнавание Абсолютного Зла**. И осознание, что оно – рядом. Что оно пришло на землю его матери. На землю, где он вырос сиротой, где теперь убивают других сирот – просто за то, кто они. – Они... – голос Дани был чужим, плоским, как лезвие. – Они стреляют в детей за сине-жёлтый флажок в рюкзаке. Они насилуют девушек и выставляют их на потеху толпе. Они убивают парней, которые моложе меня... За что? За украинские песни? За веру в свою страну? – Он медленно поднял глаза на Тимофея. В них не было слез. Только лед. И бездна. – Это же... нелюди, Тим. Твари. Хуже зверей. Зверь убивает, чтобы есть. Они убивают... чтобы убивать. Ради криков толпы. Ради вот этих... – он ткнул пальцем в экран, где застыла надпись "Слава ДНР". – Ради этого дерьма. Тима молчал. Все аргументы – про скрипку, про неумение держать оружие, про их хрупкое счастье – рассыпались в прах перед этим видео. Перед этим взглядом Дани. – Я не могу, – прошептал Даня, и в его шёпоте была сталь. – Не могу сидеть здесь, в тепле, и знать, что ЭТО творится в нескольких сотнях километров. Что это могут сделать с тобой. Со мной. С такими же, как мы. За нашу любовь. За наши мысли. – Он встал. Выпрямился. В его тонкой фигуре вдруг появилась невероятная сила. – Я записался. В «Тараса Бульбу». Добровольческий батальон. Пойду воевать. Не за постмайданную власть фальшивых вождей и коррупционеров. Не ради политики. Не ради Евросоюза, где нам с тобой жилось бы намного комфортнее. Ради того, чтобы ЭТО остановить. Чтобы выжечь эту заразу. Чтобы ни одна девчонка больше не стояла так перед толпой ублюдков. Чтобы ни один парень не смотрел в лицо смерти с таким ужасом в глазах. Я должен. Тимофей увидел в его глазах не просто месть. Видел долг. Видел жажду справедливости, выжженную в душе адским пламенем того видео. Это было сильнее страха. Сильнее разума. – Ты? Воевать? – повторил Тима, но теперь это был не вопрос неверия. Это был стон. Стенание о том мире, который они только что потеряли навсегда, глядя на экран. - Ты ведь ничего, кроме своей скрипки и смычка, в руках не держал... – Ага, – криво усмехнулся Даниил, и в этой усмешке была вся горечь их жизни. – А ещё швабру и тряпку, на зоне. - Пауза. - Стрелять я научусь... Научат. Или умру. Но сидеть сложа руки... после ЭТОГО... – Он махнул рукой в сторону погасшего экрана. – Я не смогу. --- Последняя ночь Они не спали. Прижимались друг к другу так, будто пытались вдохнуть в память тепло кожи, биение сердца, каждый вздох. Губы, руки, шёпот — всё было обострённо-ярким, словно мир уже перестал существовать за стенами этой комнаты. — Ты же понимаешь, что может случиться, — прошептал Тимофей. — Понимаю, — ответил Даня, целуя его в висок. — Но если не я, то кто? Тима закрыл глаза. Он уже принял решение. --- Утро Сумки собраны. Оружия нет — только аптечка Тимофея и документы. На прощанье Даня взял скрипку, но так и не сыграл. — Я иду с тобой, — неожиданно сказал Тима. — Что? — Ты думал, я тебя одного отпущу? — усмехнулся он. — Вашему добробату медики тоже нужны. Даня замер, потом резко обнял друга, спрятав лицо в его плече. — Идиот… — Зато твой. Они вышли на улицу. Утро было холодным, серым. Как будто само тепло ушло отсюда, после начала войны, а погожие дни так и не решались наступить.