Любить назло...

Грохот обстрелов. Не стихающая всю ночь канонада. Пылающее небо. Удушающий дым. Смрад медикаментов, дезинфицирующих средств, гноя и крови, мочи и кала… Красный крест на брезентовой палатке полевого госпиталя, который для врага — очень удобная мишень. Вон у соседей три дня назад точно такой же сгорел после прицельного попадания — вместе с лежачими больными и двумя медиками, которые пытались их вытащить из огненного ада. Те, кто уцелел, успев выбежать, получили сильные ожоги. А месяц назад противник обстрелял «таблетку», которая перевозила тяжело раненого в гражданскую больницу: водитель, медсестра и сам пациент погибли. Красный крест их не спас… — Дуля! — орёт начмед хриплым голосом, от которого тяжелые начинают ещё громче стонать, а те, кто полегче, наоборот, умолкают. — Ну чего ты там возишься? Давай сюда. «Двухсотого» вынеси… «Двухсотый» — это молодой офицер. Старлей. Мина влетела в окоп, посекло всего, даже броник стащить не смогли, так и доставили в нём. Начмед, по специальности — военный хирург, врач «золотые руки», как говорили о нём те, кого он спас, делал всё, что мог. «Но я — не Бог», — повторял Юрий Сергеевич после каждой операции, когда спасти человека не удавалось… Дуля и второй медбрат, здоровенный парень, который до войны работал санитаром на «скорой», на носилках вынесли накрытое окровавленной простынью тело из палатки-лазарета. Рядом располагался холодильник, в котором «двухсотых» держали до того момента, когда прибудет похоронная команда с цинковыми ящиками и заберёт их в свою парафию. Дуля… Эта тюремная кликуха стала для него и позывным, и прозвищем, вытеснившим настоящее имя. Многие даже и не знали, что человека, который за ними ухаживает, выносит зловонные судна, меняет повязки и капельницы, делает несложные внутримышечные инъекции и выполняет прочие поручения начальника медслужбы, зовут Тимофей Иванович Дульский. Тима, как называла его мама. Тридцати трёх лет от роду — «возраст Христа», как сказали бы его бывшие братья и сёстры, будь он сейчас в лоне церкви, членом общины, а быть может, и служителем: для сына пастора это вполне реальная перспектива. Была бы. Но никогда уже не будет. Тима сам сломал свою жизнь, хоть и не был виновен на все сто процентов. Спасти друга от тюремных нар, взяв на себя чужую вину, казалось ему благородным поступком. На самом же деле всё оказалось далеко не так. Но было и ещё кое-что, за что Тимофея, мягко говоря, недолюбливали сослуживцы. Часто он ловил на себе презрительные взгляды людей, которым спасал жизнь. Кое-кто даже плевал ему вслед и говорил оскорбительные слова — Тима пытался делать вид, что не слышит. А ещё он часто молился Богу — во имя Иисуса Христа, Господа и Спасителя нашего, чтобы тот очистил его от греха, омыл пресвятой кровью Сына своего, пострадавшего на кресте за грехи человечества. Молился Тима, когда все спали. Молча, как и положено в его церкви. Без иконы и распятия на стене. С закрытыми глазами, из которых в два ручья текли слёзы искреннего раскаяния. Но Бог, видимо, не слышал его молитв, не верил в его искренность и не спешил его спасать. Потому что грех снова возвращался. Иногда — с такой страшной силой, что Тимофея от ещё большего греха — самоубийства — удерживал лишь страх загробного наказания: вечных мук в геенне, апокалиптическом озере, горящем огнём и серой, более ужасном, чем даже пылающая палатка с кричащими от боли и страха людьми…