Любить назло...

Фронт В добровольческом батальоне "Тарас Бульба" их распределили: Тимофей — в медсанчасть, Даня — в разведку. Поначалу казалось нелепым: скрипач с тонкими пальцами, ползающий по окопам. Но война быстро перемалывала всех. Первый бой. Первые раненые. Первые смерти. Тима работал без отдыха: перевязки, ампутации, крики под обстрелами. Он научился отличать свист «Града» от «Урагана», а Даня — стрелять без промаха. Иногда, в редкие минуты затишья, они находили друг друга. Сидели в блиндаже, делились пайком, курили одну сигарету на двоих. — Помнишь, как ты играл на улице? — спрашивал Тима. — Кажется, это было в другой жизни, — отвечал Даня. --- "Петухи" в добробате Первые дни на фронте были адом — не только из-за обстрелов, но и из-за взглядов. — Смотри-ка, "эти" к нам приехали, — хрипло усмехнулся бородач с позывным «Борщ», когда Тимофей перевязывал ему осколочное ранение. — Спасибо, доктор, — добавил он с нарочитой слащавостью, — а то я уж боялся, что ты мне не просто руку перевяжешь, а и ещё кое-что сделаешь. По иронии судьбы, Гаврила Опанасенко ("Борщ") оказался земляком Тимы, родом из Калиновки. Разумеется, он знал историю двух "сектантов-пидоров", которые вместе чалились на зоне, а потом решили вернуться в "стадо Христово", но не в "нормальную" (православную) церковь, куда бы их на порог не пустили, а в "секту евангелистов", где всех принимают. Гаврила сам участвовал в "крестовом походе" против "Содома и Гоморры" в их селе, организованном православным батюшкой Геннадием, писал и расклеивал оскорбительные листовки, рисовал неприличные знаки на воротах "сектантов", бил окна в их Доме молитвы, даже когда Тимофей и Даня уехали из Калиновки. Тима стиснул зубы, но промолчал. Даня, стоявший рядом, резко развернулся к бородачу: — Он тебе кровь останавливает, а ты… — Даня, — тихо остановил его Тимофей. Но шепотки уже разлетелись по батальону: "Пидоры", "Голубые", "Петухи зоноаские", "Им бы в тылу сёдлами торговать"... --- Кровь и доказательства Всё изменилось после первого боя. Когда их позиции накрыло миномётным огнём, «Борщ» получил осколок в бедро. Артерия. Кровь хлестала фонтаном. — Санитар! — орал кто-то. Тима полз под огнём, волоча за собой аптечку. — Держись, — сквозь зубы прошипел он, накладывая жгут. Руки в крови, лицо в грязи. Бородач, бледный как мел, смотрел на него расширенными глазами. — Ты… меня… — Заткнись и не дёргайся. Он вытащил его с поля. Потом ещё двоих. А вечером, когда стихли выстрелы, комбат "Люлька" — седой подполковник с округлым лицом, изрезанным шрамами, длинным оселедцем на гладко выбритой голове и роскошными, как у запорожского казака, усами — построил подчинённых перед палатками. --- Слова командира — Встаньте сюда, — кивнул он Тимофею и Дане. Те вышли перед строем. В глазах бойцов — смесь любопытства и неприязни. — Кто-то из вас, — голос комбата резал как нож, — считает, что этим двоим не место среди нас? - Взгляд пронзительно серых, со стальным отливом, глаз незримо касается каждого из бойцов, словно просвечивая их рентгеном. Тишина. — Так вот. Сегодня этот «педик», — он ткнул пальцем в Тимофея, — спас троих. В том числе «Борща». Который, кстати, ещё вчера плевался в его сторону. Бородач потупился. — На войне все равны. Мы воюем за свободу. А они — такие же, как вы. Только, может, ещё и храбрее. Он медленно обвёл взглядом строй. — Поэтому если я ещё раз услышу гнилое слово — лично отправлю говнюка в "петушатник", в гости к пленным сепарам. С ними там будете выяснять, чья жопа крепче. Понятно? Никто не засмеялся. --- После Больше никто не трогал ни Тимофея, ни Даню. «Борщ» как-то подошёл к ним у костра, молча протянул флягу с самогоном. — За доктора, — буркнул. Даня взял флягу, кивнул. Тима улыбнулся. Они пили молча. Война стирала границы — между «своими» и «чужими», между «нормальными» и «нетакими». Оставалось только одно: Живые. И мёртвые. --- Гибель Позиции добробата накрыли «Грады». Тимофей услышал крик: «Санитара!» — и побежал, не раздумывая. Он вытащил двоих. Возвращался за третьим, когда раздался взрыв. Даня увидел его тело только через час. Тима лежал на боку, одной рукой всё ещё сжимая аптечку. --- Скрипка в аду После гибели Тимофея Даня словно окаменел. Он больше не кричал, не плакал — просто выполнял приказы с пустым взглядом, будто его душа осталась там, в воронке от снаряда, рядом с телом любимого. Но однажды вечером, когда рота залегла на отдых в полуразрушенной школе, он открыл свой потертый футляр. — О, скрипач решил нам серенаду сыграть? — кто-то ехидно бросил из темноты. Даня не ответил. Он достал скрипку, провел смычком по струнам — и заиграл. Это была не песня. Это был стон. Мелодия лилась над руинами, смешиваясь с треском костра и далекими взрывами. Что-то украинское, древнее, от чего сжималось сердце. Бойцы, еще минуту назад перешептывавшиеся, замолчали один за другим. «Борщ» сидел на ящике из-под снарядов, его грубые пальцы нервно теребили пачку сигарет. — Блядь... — хрипло выдохнул он, когда Даня закончил. Тишина. Только где-то далеко гремела арта. Потом раздался хлопок — это комбат "Люлька", не говоря ни слова, поставил перед Даней свою флягу. Вслед за ним свою флягу протянул «Борщ». Потом — старший лейтенант «Сирена». Потом — все остальные, кто выжил в этой бойне. Даня не пил. Он просто сидел, обхватив скрипку, как когда-то обхватывал Тимофея в их тесной «кавалерке». А наутро снова был бой. --- Последний подвиг «Борща» Разведгруппа, возвращаясь с задания, попала в засаду. — Отходим! — орал командир роты разведчиков, старлей "Сирена", прикрывая отход группы огнем. Даня тащил раненого связиста, когда услышал дикий вопль: — Гранатааа!!! «Борщ», весь в крови, с перебитой ногой, вдруг поднялся во весь рост и навалился грудью на летящую смерть. Взрыв. Когда дым рассеялся, Даня увидел лишь кровавое месиво, которое мгновение назад было человеком... В личных вещах «Борща» позже нашли фотографию — снимок, где вся их разведрота стоит у броневика. В первом ряду — улыбающийся Тимофей. _____ После Война продолжалась. Даня выжил. Но часть его навсегда осталась в том блиндаже, где они с "Борщом" курили одну сигарету на двоих, а Тима лишь молча за ними наблюдал. Однажды, уже после демобилизации, его пригласили на радио. Он рассказывал о войне, о друзьях, о любви, которую война отняла. — Мы думали, что сможем изменить что-то, — голос его дрожал. — Но изменились сами. Его слова прозвучали в эфире, запали кому-то в сердце. Кто-то услышал их — и написал эту повесть. Потому что такие истории нельзя забывать. --- Ангел со скрипкой После войны Даня вернулся в Чернигов. Он больше не играл на улицах — только иногда приходил на кладбище, где рядом стояли две могилы: Тимофея и его матери. Но однажды, в день рождения Тимы, он вышел на центральную площадь с скрипкой. И заиграл ту самую мелодию — ту, что играл тогда, в руинах. Люди останавливались, затихали. Кто-то плакал. А когда он закончил, маленькая девочка протянула ему голубой и желтый цветок. — Это вам, — прошептала она. — Вы играете, как ангел. Даня улыбнулся. Впервые за много лет. Потому что знал — где-то там, далеко, Тимофей и «Борщ» тоже слушают. И одобряют. --- Эпилог Где-то в Чернигове, на старом кладбище, стоит скромный крест. На нём — имя Тимофея и даты, между которыми уместилась целая жизнь. А Даня иногда приходит туда со скрипкой. И играет. Только для него.