Любить назло...

Марфа проснулась среди ночи от того, что кровать была пуста. Мужа рядом не было. Она долго лежала, прислушиваясь к тишине, пока холодное предчувствие не заставило её накинуть платок и выйти во двор. Тимофея нигде не было. Лунный свет серебрил траву, а где-то вдалеке, у Дома молитвы, куда поселили скрипача, мерцал тусклый огонёк. Сердце защемило. Она догадывалась, куда ходит муж по ночам. А теперь уже точно знала, но не хотела верить. Босая, она побежала туда, не обращая внимания на грязь, песок и колючки, подкралась к дощатой стене — и замерла. Даниил играл на скрипке. Это не была христианская мелодия - одна из тех, которую он исполнял во время собраний. Нет, это был кто-то из классиков, но Марфа не могла точно вспомнить, кто. Да это и не важно. Встав на цыпочки, женщина заглянула в окно. Музыкант стоял со своей дьявольской скрипкой в руках и водил смычком по струнам, закрыв глаза, совершенно голый, как статуя эпохи Возрождения, его красивое, молодое тело отливало белизной, как благородный мрамор. Тимофея не было видно и Марфа немного успокоилась, решив, что зря обвиняет мужа в измене. Будучи опытной женщиной, школьная учительница конечно же знала, что в местах заключения царят насилие и сексуальные извращения, не исключено, что и сын пастора их церкви, пребывая там, вляпался во что-то такое, мерзкое и богопротивное. Она собралась уже было уходить и возвращаться домой, когда музыка внезапно смолкла и в наступившей тишине женщина услышала голос своего благоверного: - Ты великолепен... Сердце сжалось у неё в груди, от обиды и горечи. Слезы ручьями потекли у неё из глаз, но Марфа их даже не вытирала. Сама не зная как, женщина добежала до их с Тимофеем дома, наскоро ополоснула ноги, ставшие серыми, почти чёрными, от пыли и грязи, замазала йодом ранки на ступнях и стала думать, как поступить дальше. Выложить мужу всё, как есть? А что, собственно, выкладывать? Ведь она не застала их за содомитским прелюбодеянием. Может, этому скрипачу приходит вдохновение, когда он полностью обнажен, а Тимофей приходит к нему, чтобы просто послушать красивую музыку? Эта мысль самой Марфе показалась глупой до невозможности. "Дура!" - мысленно обругала она себя. Нет, нужны более веские доказательства, которые можно предъявить церковному комитету. И женщина решила, что будет и дальше следить за своим мужем, но делать это нужно аккуратно, чтобы Тимофей ничего не заподозрил, до поры, до времени. Пастрру Ивану Марфа тоже не стала ничего говорить: а вдруг он всё знает и покрывает сына? Тогда её саму обвинят в клевете и даже могут на время лишить общения, что считалось в их церкви высшей мерой наказания. *** Гром разразился в воскресенье вечером. Утром, как всегда, было многолюдное собрание в Доме молитвы. Тимофею разрешили выступить с проповедью, которая должна была закончиться призывом к покаянию. Даниил аккомпанировал на скрипке во время исполнения христианских песен. Марфа внимательно наблюдала за Тимофеем и его другом, угадывала греховные побуждерия даже в совершенно невинных взглядах, которыми те обменивались. Тима взошёл на кафедру и окинул своим пронзительным взором присутствующих. Зал затих. И тогда он раскрыл Библию и зачитал несколько стихов из Нового Завета: - "Один же из учеников Его, которого любил Иисус, возлежал у груди Иисуса." (Евангелие от Иоанна, глава 13, стих 23). - Перевернув несколько тонких страниц, он продолжил: - "Петр же, обратившись, видит идущего за ним ученика, которого любил Иисус и который на вечери, приклонившись к груди Его, сказал: Господи! кто предаст Тебя? Его увидев, Петр говорит Иисусу: Господи! а он что? Иисус говорит ему: если Я хочу, чтобы он пребыл, пока приду, что тебе до того? ты иди за Мною." (Евангелие от Иоанна, глава 21, стихи 20-22). Тимофей опять полистал Библию и теперь уже из Ветхого Завета привёл историю дружбы Давида и царевича Ионафана: - "Когда кончил Давид разговор с Саулом, душа Ионафана прилепилась к душе его, и полюбил его Ионафан, как свою душу... - Пауза. - Ионафан же заключил с Давидом союз, ибо полюбил его, как свою душу. И снял Ионафан верхнюю одежду свою, которая была на нем, и отдал ее Давиду, также и прочие одежды свои, и меч свой, и лук свой, и пояс свой.". Марфа заметила, что некоторые верующие удивлённо переглядываются, слушая её мужа, а юноши и девушки даже перешептываются между собой. Не смотря на то, что пастор Иван, отец Тимофея, часто и довольно резко осуждал "дьявольские" изобретения современной науки, такие, как компьютеры и Интернет, церковная молодёжь всё же старалась не отставать от своих мирских сверстников. Если не компьютер, то смартфон с возможностью выхода в Интернет был у многих, если не у всех. И о том, что взаимоотношения между ветхозаветными персонажами Давидом и Ионафаном имеют в некоторых кругах довольно превратное толкование, тоже ни для кого не было секретом. Тимофей же говорил, словно под вдохновением свыше, не обращая внимания на шёпот в зале и недовольный взгляд отца, который смотрел на него из пасторской ложи. - Подобно тому, как Ионафан прилепился всей душой к Давиду, так и каждый христианин должен прилепиться душой своей к Господу Иисусу Христу. Подобно тому, как Ионафан отдал Давиду свою верхнюю одежду, меч и царские регалии, так и христианин должен отдавать всего себя и свою славу Господу. Подобно тому, как Иоанн возлежал у груди Иисуса, так и каждый из нас обретает защиту и покой в Господе. И одним из проявлений нашей покорности Господу, нашей готовности следовать за ним, является покаяние в грехах, как первый шаг к обретению спасения... Шёпот в зале стих. Казалось, что слова молодого проповедника коснулись каждого, кто его слушал. А потом люди начали, один за другим, выходить к сцене, для покаяния и прощения грехов. Даже хмурый пастор Иван ничего не сказал сыну за такую трактовку священного писания. И только Марфа насторожилась, предчувствуя недоброе. *** Когда на улице стало смеркаться, Тимофей сказал жене, что идёт в баню, помыться перед сном. Он взял с собой большое махровое полотенце, комплект чистой одежды и вышел во двор. Марфа лишь кивнула в ответ. Баня располагалась недалеко от их дома. Марфа выждала некоторое время, а потом и сама пошла туда же, вслед за мужем. Сквозь маленькое окошко под самой крышей небольшого строения из белого кирпича пробивался жнлтый свет электрической лампочки. Марфа приставила к стене лестницу и по ней поднялась к тому самому окошку. Сквозь запотевшее стекло она увидела их. Два силуэта в дрожащем свете лампы. Голые плечи. Нагие тела, прижавшиеся друг к другу. Шёпот, смешанный со смехом. Поцелуй. Ласки руками... Марфа отпрянула, как от удара, едва не потеряв равновесие, но сумела кдержаться на лестнице, а потом стала медленно спускаться вниз. В глазах потемнело, а в ушах зазвучал голос пастора Ивана, отца Тимофея: «Мужеложники — мерзость перед Господом». То был отрывок из его давней проповеди, в которой резко осуждались новые веяния, пришедшие к нам из "развращенной Европы". --- Церковный комитет собрался на следующий же день. Тимофей стоял посреди молитвенного зала, где лишь накануне рассказывал об Иоанне и Иисусе, Ионафане и Давиде, опустив глаза к полу и сжав кулаки, а Даниил — чуть позади, бледный, но с поднятой головой. — Ты вверг наш дом и нашу церковь в позор! — Иван Павлович говорил тихо, но каждое слово обжигало, как раскалённое железо. — После всего, что ты пережил… после того, как община приняла тебя обратно… — Я не просил вас «принимать» меня, как заблудшую овцу, в стадо, это было ваше решение, — голос Тимы дрогнул, но не сломался. — Всё , чего я хотел - только любить и быть любимым. - Он поднял глаза и прочёл красивую надпись на стене: - "Бог есть любовь". Не так ли? - Не богохульствуй... - прошипел кто-то из членов комитета. Марфа, сидевшая в углу, вдруг разрыдалась: — Он… они… в бане… Как истинная христианка, она обо всем рассказпла руководству церкви. Старейшины переглянулись. Один из них, суровый дед с седыми бровями, хлопнул ладонью по столу: — Покайтесь! Отрекитесь от этого греха! Тима взглянул на Даню — и впервые за всё время улыбнулся по-настоящему. — Нет. --- Слухи разнеслись по Калиновке быстрее пожара. Православный батюшка, отец Геннадий, заменивший ушедшего на повышение в епархию Никодима, уже на следующее воскресенье гремел с амвона: — Содом и Гоморра среди нас! И даже среди «ихних», — он презрительно махнул рукой в сторону молитвенного дома евангельских христиан — завелась нечисть! К вечеру кто-то разбил окно в доме Дульских. На заборе появилась надпись: «Уёбки, вон из села!»* А потом пришли листовки. Тимофей поднял одну с земли — грубая бумага, кривые буквы: «Калиновка — чистое село! Не допустим разврата!». Даня, читая через его плечо, горько рассмеялся: — Надо же. Мы для них страшнее воров и убийц. --- Уезжали ночью, пока село спало. Иван Павлович молча стоял на крыльце, его лицо было хмурым, да и сам он, в один момент постаревший и ссутулившийся, сейчас казался лишь тенью себя, прежнего. Марфа даже не вышла проститься с бывшим мужем. Церковный комитет дал ей разрешение на развод с Тимофеем, при условии, что она больше ни за кого не выйдет замуж. — Прости, отец, — Тима попытался встретиться с ним взглядом, но тот отвернулся. Только когда телега, запряженная гнедой кобылой, которой правил младший брат Тимофея, тронулась, Даня увидел, как по щеке старика скатилась слеза. Дорога петляла между полями. Где-то впереди ждал город, незнакомые лица, новая жизнь. Тима обнял Дани за плечи: — Боишься? — С тобой — нет. Их тени слились в одну под холодным светом луны.