Любить назло...

Свадьба была красивой. Слишком красивой. Белые скатерти, гирлянды из полевых цветов, женщины в скромных платьях с кружевными воротничками. Всё как полагается у евангельских христиан — без вина, без разгула, но с молитвами, песнями и напутствиями о святости брака. Тимофей стоял рядом с Марфой в своём новом, чуть мешковатом костюме и улыбался. Улыбался так, как учили с детства — кротко, смиренно, без лишних эмоций. Но если бы кто-то посмотрел ему в глаза, то увидел бы только ледяную пустоту. А потом заиграла скрипка. Даниил стоял в углу зала, смычок дрожал в его пальцах, но звук лился чистый и пронзительный. Он играл что-то старинное, мелодию, которую Тима узнал сразу: это была ИХ песня. Та самая, что звучала только для них двоих, когда они, прижавшись друг к другу, шептали обещания: «Мы выберемся. Мы будем вместе». Теперь эти ноты витали над головами гостей, над белыми скатертями, над женщиной, которая стала его женой. Тимофей закрыл глаза. *** Марфа была хорошей женщиной. Доброй, работящей, искренне верующей. И именно это делало всё ещё невыносимее. Тимофей старался. Он помогал по хозяйству, читал детям сказки на ночь, даже молился с женой перед сном. Но когда она касалась его в темноте, он чувствовал только острое, режущее чувство вины. И машинально одергивался, как от внезапного ожога или укуса насекомого. — Ты такой холодный… — как-то прошептала Марфа, отворачиваясь к стене. Тима не ответил. Что он мог сказать? Что его сердце принадлежит другому? Что каждое прикосновение к ней — это предательство по отношению к тому, кто ждёт его в старой пристройке за Домом молитвы? Он сжимал кулаки, глотая ком в горле. «Господи, прости меня, нас прости...», — мысленно шептал Тимофей, но даже молитва звучала фальшиво. *** Пристройка к Дому молитвы, где раньше жил церковный сторож, брат Василий, а теперь обитал Даня, была маленькой и неуютной. Но для них она стала убежищем. Тимофей пробирался туда ночью, когда Марфа уже мирно храпела, и весь посёлок тоже засыпал. Они не могли позволить себе даже света — только шёпот, только приглушённые стоны, только пальцы, сплетённые в темноте. — Я не могу так больше, — однажды выдохнул Даня, прижимаясь лбом к его плечу. — Видеть тебя с ней… знать, что ты должен возвращаться к ней… Тима молчал. Что он мог сказать? — Помнишь, ты же обещал, что никто и никогда нас не разлучит, — голос Дани дрогнул. — И не разлучит! — резко ответил Тимофей, сжимая его руки. — Клянусь, что я найду выход из этой паутины. Дай мне время. Но время шло. А выхода не было. *** В воскресенье Иван Павлович говорил о любви. — Любовь — это жертва, — гремел его голос со сцены. — Это отказ от себя ради другого. Как Христос отдал себя за нас. Как Бог-Отец отдал сына своего единородного в искупительную жертву за грехи всего человечества. Так и каждый из нас должен жертвовать собой, своими личными интересами и привязанностями, жертвовать тем, что нам дорого, ради блага других людей. Тимофей сидел рядом с Марфой, чувствуя, как её пальцы осторожно ложатся на его руку. И снова - леденящее чувство вины, а тепло женского тела - как раскалённая сталь. А в соседнем ряду, сгорбившись над раскрытой Библией, сидел Даня. Тимофей украдкой посмотрел на него, стараясь ничем не выдать себя и своих чувств. Их взгляды встретились на секунду — и Тима вдруг понял, что больше не может. «Жертва?» - вдруг подумал Тимофей, глядя на Даниила. Но почему жертвой должен быть он? Во имя чего? Ради какой высшей цели?