Любить назло...

Дом Дульских был полон света, тепла и запаха свежеиспечённого хлеба. За большим деревянным столом, покрытым белой скатертью, сидели члены общины — братья и сёстры во Христе, как они себя называли. Даниил, прижавшись к краю стола, чувствовал себя чужим в этом кругу, будто случайный прохожий, забредший на чужой праздник. «Он знает, — мелькнуло в голове у Дани. - Или догадывается». — «Даже если грехи ваши — красны, как багряница, — убелю их, как чистую волну. Так сказал Господь», — произнёс Иван Павлович, обводя взглядом собравшихся. — Аминь! — раздалось в ответ. Тимофей молчал, опустив глаза. Его пальцы под столом сжали ладонь Дани так крепко, что тому стало больно. Но Даня не отдернул руку. «Он боится, — понял жест друга Даниил. - Так же, как и я». Безалкогольное застолье текло мирно: говорили о милости Божьей, о спасении, о том, как важно жить по вере. Даниил кивал, стараясь не привлекать внимания, но внутри всё сжималось от чужой, натянутой благодати. И тут Иван Павлович положил ложку на тарелку, и звонкий звук заставил всех замолчать. — Тимофей, — сказал он твёрдо. — Тебе пора жениться. Тишина в комнате стала абсолютной. Даже часы на стене, казалось, перестали тикать. Тима побледнел. Его пальцы вцепились в Даню так, будто тот был единственным якорем в этом внезапном шторме. — Мы с общиной уже подобрали тебе невесту, — продолжил отец. — Сестра Марфа, - Тимофей почему-то вспомнил жену одного из братьев, у которого гостил в Киеве, но тут же понял, что речь о другой женщине, поскольку Иван Павлович уточнил: - Марфа Семёновна, твоя бывшая учительница математики, вдова. Добрая женщина, работящая. Двое детей, но это даже хорошо — сразу отцовство познаешь. Приняла крещение в нашей церкви, когда ты находился в узилище, - продолжал говорить отец, - вскоре после смерти своего мужа... Мужа Марфы Семёновны Даниил практически не знал: тот работал водителем-дальнобойщиком, регулярно выезжал в длительные рейсы за границу, а возвращаясь ненадолго домой, сразу же уходил в запой. И так до следующего рейса. Похоже, что разница в возрасте между школьной учительницей и её бывшим учеником никого здесь не смущала. Кто-то из гостей одобрительно закивал. Кто-то улыбнулся. — Она согласна? — тихо спросил Тимофей, и голос его дрогнул. — Конечно! — засмеялась одна из женщин. — Она тебя ещё со школы помнит. Говорит, всегда хорошим мальчиком был. «Хорошим, — едко подумал Даня. - До того, как попал на зону. До того, как стал "петухом". До меня». Он почувствовал, как Тима под столом сжимает его руку ещё сильнее — будто умоляя не уходить. — Ты же не против, сын? — спросил Иван Павлович, и в его голосе прозвучало что-то, что не предполагало отказа. Тима опустил глаза. — Я… подумаю, — еле выговорил он. Гости заулыбались, решив, что это «подумаю» — всего лишь скромность жениха. А Даня сидел, чувствуя, как что-то тяжёлое и холодное заползает ему в грудь. «Значит, так оно и будет»*, — подумал скрипач. - Он женится. А я…». Но тут Тима вдруг поднял голову. И в его глазах, обычно таких кротких, Даня увидел огонь. Тот самый, что горел в них тогда, в лагерной бане, когда Тимофей прошептал, прижимая Даниила к своему мокрому и горячему, дрожащему от возбуждения, обнажённому телу: — Никто нас не разлучит. Никогда. И Даня понял: битва за любовь ещё не проиграна.