Любить назло...

В Калиновку они прибыли в субботу вечером. Тимофей привёл друга к себе в дом, познакомил с отцом и братом. Иван Павлович окинул нового брата во Христе пристальным, изучающим взглядом, задал несколько вопросов о его вере и, похоже, остался доволен ответами. Перед ужином глава семьи прочитал благодарственную молитву, затем все молча принялись поглощать нехитрую пищу. Койку Даниилу выделили в одной комнате с Тимофеем. Опасаясь любых проявлений взаимности, Тима первым заснул, укутавшись с головой одеялом. Даня же ещё долго смотрел в окно, на погрузившиеся в синие сумерки сельские хаты и деревья. Утром в воскресенье, позавтракав, все члены семьи Дульских и с ними Даниил пешком отправились на собрание. Даня стоял на пороге Дома молитвы, сжимая в потных ладонях края своей поношенной куртки. Белые стены здания, увенчанные простым деревянным крестом, казались ему одновременно пугающими и обещающими что-то новое. Рядом, тёплой и нерушимой стеной, стоял Тима — его Тима, — с лёгкой улыбкой подталкивая его вперёд. — Не бойся, — прошептал он. — Здесь только добрые люди. Даня кивнул, но сердце колотилось, будто пыталось вырваться из клетки рёбер. Он не боялся людей — на зоне хуже было. Но здесь… Здесь всё пахло чем-то чужим: ладаном, деревянными скамьями, строгими взглядами. Атмосфера в Доме молитвы царила более, чем дружелюбная. В зале уже собрались прихожане. Женщины в скромных платках, мужчины в выглаженных рубахах. Всё как у Тимы — чистенько, аккуратно, без лишней суеты. Новичка сразу же заприметили, Даня почувствовал, как на него смотрят. Кто-то с любопытством, кто-то с лёгким недоверием. «Видно сразу — зек», — мелькнуло в голове. Но неприязни к себе со стороны верующих парень не почувствовал. Совсем наоборот. Старшие и совсем юные братья начали подходить к нему, знакомиться. Сёстры наблюдали за ним издали и перешёптывались. Тима мягко взял его за локоть и подвёл к свободной скамье. — Садись, — сказал он тихо. — Никто тебя здесь не обидит. Даня сел, положив скрипку рядом — свою единственную ценность, подаренную тем, кто теперь сидел рядом, согревая его плечом. Началась служба. Пели что-то незнакомое, но мелодичное. Даня внимал каждое слово незамысловатой песни о том, как Господь любит грешников, будто они были адресованы ему лично, и, закрыв глаза, слушал, как голоса верующих сливаются в один тёплый поток. Потом вышел пастор церкви — брат Иван, отец Тимофея, высокий, седовласый, с проницательными глазами. Он начал говорить о любви. — Бог есть любовь, — звучало со сцены. — И нет в Нём осуждения для тех, кто искренне ищет Его. Даня смотрел на проповедника, но слышал только голос Тимы, который когда-то, в промозглой темноте зоновской ночи, под скрипящими нарами, шептал ему заветные слова: «Ты не один. Я с тобой». Парень украдкой взглянул на Тиму. Тот сидел, слегка наклонив голову, губы шевелились в беззвучной молитве. Свет из высокого окна падал на его профиль, очерчивая скулы, ресницы, шрам на нижней губе — след зоны. «О чём он молится? — подумал Даня: - Обо мне? О нас?» Проповедь продолжалась, но мысли его уплывали. Вспоминалась их первая ночь на воле, когда они лежали, прижавшись друг к другу, и Даня, не веря в реальность происходящего, впитывал его тепло, его дыхание. «Ты спас меня», — говорил тогда Тима. «Нет, это ты меня», — отвечал Даня. — Дань… — тихо позвал его Тима, возвращая к действительности. Он вздрогнул. В зале все встали — надо было молиться. Даня неуверенно поднялся, опустил голову. — Просто повторяй за мной, — шепнул Тима, и его пальцы осторожно коснулись Даняной ладони, сплетаясь с его пальцами под прикрытием скамьи. Даня закрыл глаза. «Господи…» Но в сердце у него звучало только одно имя: Тимофей. Тима.