Любить назло...

Звук одинокой скрипки совершенно не вписывается в городскую суету с её многоголосием и шумом магин. Но Тима идёт на этот звук, ибо знает: никто, во всём этом грешном мире, не умеет так играть. Никто, кроме одного человека, ставшего ему родным и близким. Паганини освободили по условно-досрочному через три месяца после того, как Дуля принёс ему неожиданный подарок. Юноша держал скрипку в руках с таким благоговением, как, вероятно, христианин Средневековья - святую реликвию из Земли Обетованной. Смычок робко коснулся струн и помещение санчасти наполнилось Божественной музыкой. Даниил играл неистово и самозабвенно, закрыв глаза. Тимофею же казалось, что именно так должна звучать райская симфония в Царстве Небесном. Друзья даже не услышали, как в комнату вошёл Фим Фимыч. Зельцман застыл в дверях, точно парализованный. А когда Паганини закончил играть, врач подошёл к нему на негнущихся ногах, обнял и поцеловал. По щекам Хирурга текли слезы умиления. Он что-то сказал по-еврейски, видимо, выражая своё восхищение. А ночью не отпускал Даниила из своих объятий, доставляя ему самые невероятные удовольствия. Слыша стоны Паганини и кряхтение Фим Фимыча, Тима испытывал чувство, схожее с ревностью. Отвернувшись к стене, он старался заглушить его, читая по памяти псалмы Давидовы и молясь к Господу о прощении грехов его друга. На воскресном собрании теперь тоже звучала скрипка: Паганини виртуозно исполнял на ней христианские гимны, а весь зал хором их пел. А потом, через три месяца, Даню вызвали к куму. Аудиенция длилась недолго, но вернувшись, он огорошил Тимофея и Зельцмана новостью об УДО (условно,-досрочном освобождении). Фим Фимыч потом признался, что это он ходатайствовал за скрипача перед начальником лагеря: - Такой талант не должен прозябать на зоне! - воскликнул Хирург. Тима и Даня долго прощались, обнимая друг друга. Их губы сливались в искренних поцелуях, а тела жаждали близости. Утром, после ночи любви, Паганини начал собирать вещи. Дуля написал ему адрес Калиновской общины, сказал, к кому подойти и что сказать. Даниил лишь кивнул в ответ на прощание. После освобождения от него пришло пару писем, где он сообщал Тимофею, что решил попытать счастья в родном городе, Чернигове, посетил музыкальное училище, где его встретили довольно прохладно, что некий профессор из консерватории согласился послушать его и назначил встречу в концертном зале. И на этом всё. Больше ни слова. Тима даже не знал, куда писать, поскольку Даня всё время менял адреса, перебиваясь временным жильём. А через год его и самого вызвал к себе начальник лагеря. Кум сидел за столом и попивал горячий чай из граненого стакана в железном подстаканнике, с ложечкой и плавающим в светло-коричневой жидкости лимоном. - Осужденный, - с ударением на "у", - Дульский Тимофей Иванович, - полковник зачитал его данные из личного дела, папка с которым лежала у него на столе. - Что же ты, парень наделал, а? Колючие глаза пристально посмотрели на Дулю, да так, что он непроизвольно поежился. Никаких серьезных проступков, за которые ему могли добавить срок, он за собой не припоминал. А кум продолжал: - Зачем взял на себя чужую вину, ни за что, ни про что оттоптал зону? На воле тебе спокойно не жилось? Ты же - верующий человек, в церковь ходишь, доктором хотел стать, чтобы людей лечить... - Полковник тяжело вздохнул, отставляя стакан с недопитым чаем. - В мединституте о тебе только хорошие отзывы. Я разговаривал с ректором: после освобождения тебя обещали восстановить. Так что продолжишь учёбу. - Мужчина улыбнулся. - Вот читай. Он протянул Тимофею какую-то бумагу, с гербом вверху и печтью внизу. Это было решение суда о пересмотре его дела, в связи с новыми обстоятельствами, которые стали известны следствию. - Ты ведь знаешь этого человека, да? - Начальник лагеря показал Тиме фотографию Саида. Юноша кивнул. - Недавно он был задержан при попытке сбыть наркотические средства, похищенные в психиатрической клинике. Дома у него обнаружили целый склад психотропных препаратов, которые он воровал у больных. На допросе он сознался, что тогда, - кум назвал дату ареста Тимофея, - тоже он украл те лекарства, которые были найдены в вашей комнате. Когда ты взял на себя вину за его проступок, он струсил и сбежал, переехав из общежития к своей любовнице. Тима вспомнил Лилю-Лейлу. Каково ей сейчас? И сколько у них детей? После освобождения, он поклялся, что позаботится о них. Как-никак, Саид был его другом. - В общем, - подытожил кум, - пакуй свои манатки и возвращайся домой. Хватит тебе здесь чалиться. Он подписал документ и отдал его Тимофею. Перед выходом Тима всё же спросил у начальника лагеря: - У вас есть адрес его жены? Полковник удивлённо вскинул брови: - Какой жены? Со своей бывшей любовницей, Лилией Остапчук, он разошелся вскоре после твоего осуждения. Официально женат не был. Последняя его пассия, Мария Крылова, оказалась не причастна к краже и сбыту наркотиков, шла по делу, как свидетельница, а после суда уехала за границу. Так что никакой жены у него нет. А зачем она тебе? - Да так... - Неопределённо ответил Тима. - Разрешите идти? - Иди уже, - махнул рукой полковник. Фим Фимыч был откровенно раздосадован, узнав, что Дуля выходит на свободу. Ведь теперь ему придется искать другого ассистента, а медики на зоне всегда были в дефиците. У ворот исправительно-трудовой колонии его встречала целая делегация: отец, который сильно постарел и осунулся, младший брат, искренне радовавшийся освобождению Тимы, диакон церкви и еще несколько братьев во Христе. Они расселись по машинам и все вместе отправились в родную Калиновку. На расспросы о том, каково ему было в узилище, Тимофей отвечал неохотно, банальными фразами о том, что Господь его поддерживал и благословлял в испытаниях. Никто не осуждал Тиму за его поступок: все уже знали, что он был ни в чём не виноват, что отсидел за грехи другого человека, проявив к тому незаслуженное милосердие. На первом же после его освобождения собрании пастор церкви объявил, что брат Тимофей возвратился, как заблудшая овца, в стадо Христово. Соверующие искренне радовались этому. Но на душе у Тимы было неспокойно: Даня так и не прибыл в Калиновку, в церкви о нём знали только младший брат и отец, которые передавали на зону посылку со скрипкой. Мысли о Паганини не покидали его. Даниила нужно было найти! Во чтобы то ни стало. Тима приехал в его родной город - Чернигов, шумный и гудящий тысячами машин, не намного меньший, чем сама столица, заходил в интернат и в консерваторию, но там лишь пожимали плечами. Разыскал даже того профессора, к которому на прослушивание должен был зайти Даня. Мужчина в светлом, длинном парике, скрывающим его лысину, прищурился, слушая Тимофея, а потом вдруг выдал: - Так это он с тобой на зоне чалился? Странно было слышать такую фразу из уст уважаемого, известного музыканта. Парень кивнул в ответ. - Понятно. Голос профессора был сухим, если не сказать жестоким. - С таким пятном в биографии ему не место в храме, где служат музам. Надеюсь, ты меня понимаешь? Конечно же, Тима всё понял. Но не прекратил своих поисков. И вот под самый конец каникул он услышал на городской улице скрипку, чей звук не спутал бы ни с каким другим. Даня стоял с непокрытой головой и, закрыв глаза, исполнял какую-то классическую вещь. Тело Тимофея пронзило током, от которой задрожал каждый мускул. Чувства, эмоции, желания, радость от того, что нашёл его - наконец-то! - всё смешалось в один клубок. Он дождался, пока Даниил закончит играть. Немногочисленные слушатели зааплодировали ему и стали бросать - кто монетки, кто купюры - в открытый чехол от скрипки, стоявший прямо у его ног. Тима подошёл, когда все разошлись. Их взгляды встретились. В глазах Паганини он видел лишь смертную тоску и отчаяние. Не обращая внимания на прохожих, он обнял своего друга и поцеловал. Даже брошенное кем-то на ходу: "Грёбанные педики, развелось вас тут...", не остановило их. А потом был разговор в дешёвой кафешке, за кофе с пирожеными, которыми Тима угостил друга. Даниил рассказывал о том, что его друг и так знал, и как боялся ехать в Калиновку, чувствуя себя "чёрной овцой" в стаде Христовом. - Таким, как я, не место в вашей общине, - с грустью произнёс он. Тима улыбнулся: - Ошибашься, брат. Господь любит тебя. Он пролил свою кровь на кресте Голгофы, чтобы ты мог спастись и жить вечно. И он принимает каждого, кто искренне приходит к нему. Собирай свои вещи, поедем домой. При слове "домой" Паганини вздрогнул: у него никогда не было своего дома. Сначала - приют, затем - интернат, потом - зона. Из его рассказа Тимофей узнал, что Даня жил сейчас в так называемом "общественном доме" - ночлежке для бродяг и алкашей, устроенном какой-то "Миссией милосердия". А из всех вещей у него осталась только скрипка, которой он зарабатывал себе на жизнь. Всё остальное своровали ловкие соседи по ночлежке. Хорошо, что со своим инструментом, в чехле которого хранил и скудный заработок, он спал буквально в обнимку. Тима купил им два билета в плацкартном вагоне поезда, следовавшего к столице, где следовало пересесть на электричку. Всю дорогу, пока не стемнело, они разговаривали.