Любить назло...

Тима даже представить себе не мог, как много работы у лагерного врача, пока сам не оказался в медсанчасти, как ассистент Хирурга. Каждый день и до вечера - длиннющие очереди заключенных, как симулянтов, желающих получить освобождение от трудовой повинности, так и действительных больных. Благодаря Фим Фимычу, который ежедневно накрывал в своём кабинете стол с деликатесами, невиданными для большинства обитателей колонии, парень получил возможность питаться здесь же, а не в "петушином кафе" лагерной столовой, среди таких же изгоев, как и он сам. И всё бы хорошо, но в медсанчасти не было Дани... Тиме остро не хватало его друга и брата. Перечитывая по ночам, когда у него только и было свободное время, подаренную отцом Библию, он вдруг призадумался об истории дружбы Давида, будущего правителя Израиля, и принца Ионафана, сына тогдашнего царя Саула. Взаимоотношения этих двух молодых людей почему-то напомнили Дуле его самого и Паганини, прозябающего где-то под нарами лагерной хаты... Открыв 18 главу Первой книги Царств, он углубился в чтение. "Когда кончил Давид разговор с Саулом, душа Ионафана прилепилась к душе его, и полюбил его Ионафан, как свою душу... Ионафан же заключил с Давидом союз, ибо полюбил его, как свою душу. И снял Ионафан верхнюю одежду свою, которая была на нем, и отдал ее Давиду, также и прочие одежды свои, и меч свой, и лук свой, и пояс свой.". (стихи 1, 3,4). Слова из священного писания буквально ожили в его сердце, он представил себя Давидом, а Даню - Ионафаном, снимающим с себя одежду. Тиму передернуло от этого видения и только храп Фим Фимыча на соседней кровати вернул его к действительности. Тяжело вздохнув, он, присвечивая себе настольной лампой с голубым абажуром, вернулся к ветхозаветному тексту. В 20 главе той же 1 книги Царств Тимофей прочитал слова, от которых слезы непроизвольно навернулись ему на глаза: "И снова Ионафан клялся Давиду своею любовью к нему, ибо любил его, как свою душу." (Стих 17). Возможно ли это - любить кого-то, как свою душу? Молодой христианин поймал себя на мысли, что так он любил, разве что, Славика, своего школьного друга, но тогда они были ещё детьми, а потом тот погиб. С тех пор больше никого, пока не попал на зону, в этот лагерный ад, где встретил Паганини и полюбил его точно так же, как Давид Ионафана. Господь допустил, чтобы это произошло в его жизни, видимо, не случайно. У Господа всегда есть план спасения для каждого человека. И теперь он не один, у него есть Даня. Их взаимная любовь в замкнутом мире, где царит насилие и ненависть - это и есть спасение для них двоих. Аналогия с ветхозаветной историей любви двух друзей напрашивалась сама собой: Давид и Ионафан. Тимофей и Даниил. Дуля и Паганини. Двое изгоев, нашедших друг друга в окружающем их кошмаре. Тима мысленно поблагодарил Господа за то, что тот, пусть и таким жестоким путём, привёл его к Дане. Не попади он сюда, на зону, они бы никогда не встретились в реальной жизни. Никогда не полюбили бы друг друга. Тимофей решил, что нужно обязательно переговорить с Паганини, который стал ему больше, чем просто другом. Даже больше, чем брат по крови, больше, чем брат во Христе. И если тот не будет против, они принесут друг другу такую же клятву любви и верности, как Давид и Ионафан. Тима слелал закладки в своей Библии, чтобы дать почитать эти отрывки из Ветхого Завета своему другу и брату. Тонкие страницы священной книги с расположенным в два столбика текстом еле слышно шелестели, когда он перелистывал их. Тимофей читал дальше и сон не брал его, точно и не было накануне изнурительного рабочего дня в лагерной медсанчасти, не было вереницы зэков, пришедших за помощью, не было гноя, крови и запаха лекарств, не было приставаний Зельцмана, которого теперь следовало ублажать всеми возможными способами. Хирург стал более требовательным к своему любовнику, словно капризная женщина. Ему всё время хотелось более острых ощущений и Тимофею приходилось сильно попотеть, напрягая всю свою фантазию, чтобы удовлетворить его извращенные желания. Когда врач-еврей получал желаемое и, улыбаясь, засыпал, парень долго не выходил из душевой кабинки, пытаясь смыть с себя запах мужской плоти и невидимую грязь, которая, казалось, впиталась во все поры его кожи. В последней главе 1 книги Царств рассказывалось о гибели царя Саула и его сына Ионафана, которого любил Давид. А уже в 1-й главе следующей, 2 книги Царств, Давид оплакивает своего друга и возлюбленного Ионафана и отца его, царя Саула. Тима снова почувствовал дрожь во всём своём теле, стихи из священного писания ранили его душу, как отточенный, острый скальпель. "И догнали Филистимляне Саула и сыновей его, и убили Филистимляне Ионафана, и Аминадава, и Малхисуа, сыновей Саула." (1-я Царств 31:2). "Саул и Ионафан, любезные и согласные в жизни своей, не разлучились и в смерти своей; быстрее орлов, сильнее львов они были... Как пали сильные на брани! Сражен Ионафан на высотах твоих. Скорблю о тебе, брат мой Ионафан; ты был очень дорог для меня; любовь твоя была для меня превыше любви женской." (2-я Царств 1:23, 25, 26). Тима сам не заметил, что повторяет слова из поминальной песни Давидовой вслух, как молитву: "...любовь твоя была для меня превыше любви женской"... Почему же Тимофей, неоднократно перечитывавший Библию, раньше не замечал их? Воистину, прав был Христос, когда говорил, что есть люди, которые имеют глаза, но не видят, имеют уши, но не слышат. Для него так же, как и для псалмопевца Давида, ставшего после смерти Саула царём Израиля, любовь его друга - превыше любви женской. Но, в отличие от ветхозаветного героя, Тимофей никогда не допустит, чтобы его друг Даниил погиб вдали от него, сделает всё, чтобы спасти и защитить любимого человека от любой опасности! Он дал себе в этом слово. - Что ты там бубнишь? - прервал его размышления раздраженный голос Фим Фимыча. - Почему до сих пор не спишь? Мне не нужен заспанный медбрат, у которого утром руки будут трястись от переутомления. А ну живо спать, иначе самолично сожгу эту книгу, чтобы не мешала твоему отдыху! Сказано это было с такой злостью, что Тима прижал Библию в черной обложке к своей груди, как живое существо, которому угрожает опасность. Заметив его состояние, Хирург улыбнулся: - Не ссы, Тимоша, это юмор у меня такой - чёрный, как роба у блатных. - Мужчина прищурил глаза. - Хоть я и атеист, но веру другого человека уважаю. Меня мой папенька, правоверный иудей, заставлял каждую субботу ходить с ним в синагогу и зубрить целые отрывки из священного писания, некоторые из них я до сих пор помню. Например... - Еврей прикрыл глаза правой рукой и на своём родном языке произнес: - Шма Исроэйл Адойной Элой-эйну Адойной эход. - А потом шепотом добавил: - Борух шейм квойд малхусой лэойлом воэд. Вэоавто эйс Адойной Элой-эхо, бэхол лэвовхо увэхол нафшехо увэхол мэойдэхо. Вэойу адворим оэйлэ, ашер онойхи мэцавхо айойм ал лэвовэхо. Вэшинантом лэвонэхо вэдибарто бом, бэшивтэхо бэвэйсэхо увэлэхтэхо вадэрэх, увэшохбэхо увэкумэхо. Укшартом лэойс ал йодэхо, вэойу лэтойтофойс бэйн эйнэхо. Ухсавтом ал мэзузойс бэйсэхо, увишъорэхо. Тима молчал, вслушиваясь в звуки незнакомой речи. Зельцман убрал руку от глаз и уже громче сказал русский перевод: - Слушай, Израиль: Господь – Бог наш, Господь один! Благословенно славное имя царства Его во веки веков! Люби Господа, Бога твоего, всем сердцем своим, и всей душою своей, и всем существом своим, и будут эти слова, которые я заповедал тебе сегодня, в сердце твоем, и повторяй их детям своим, и произноси их, сидя в доме своем, находясь в дороге, ложась и вставая; и повяжи их как знак на руку свою, и будут они знаками над глазами твоими, и напиши их на дверных косяках дома своего и на воротах своих.[1]. - Это же одна из двух наибольших заповедей, на которых весь Закон Моисеев держится... - вырвалось из уст Тимофея. - Иисус Христос учил их соблюдать. Парень тут же осекся, вспомнив, с кем имеет дело, но Хирург почему-то рассмеялся: - Разумеется, учил. Иисус, точнее - Иешуа, тоже ведь был иудеем, как и я, и все мои предки. Он не мог учить иначе. В ночной тишине повисла пауза, которую снова нарушил Фим Фимыч: - Так о чём ты там читал? Мне аж самому стало интересно. - Историю дружбы... - Тима сглотнул слюну. - Любви Давида и царевича Ионафана. - Опа! - воскликнул Зельцман. Он вскочил с кровати, в одной майке, голый ниже пояса, и подбежал к Тимофею. Тот даже отпрянул от него, уступая место на своей постели. Фим Фимыч плюхнулся рядом и приобнял своего ассистента за плечо. Парню от этого прикосновения стало как-то муторно, хотя к эксцентричным выходкам Хирурга он уже должен был бы привыкнуть. - В юности у меня был друг - сын раввина, старше меня на год. Наши родители тоже дружили, поэтому я часто бывал у них дома, а они захаживали к нам. Его имя Иосиф, я же называл его: Иосиф Прекрасный. - Губы Зельцмана растянулись в блаженной улыбке, он прищурился, видимо, вспоминая образ того молодого еврея. - Как он был красив... Я не мог в него не влюбиться. Но, зная строгий нрав его папахена, рэба Элиэзера, да и моего батюшки тоже, боялся ему в этом признаться. Тима слушал признания зрелого мужчины с наростающим внутренним трепетом. Сердце его бешено колотилось. Перед его мысленным взором поочередно возникали то Славик, покойный друг детства, с которым его связывали не только приятельские отношения, но и общая тайна, связанная с просмотром запретных видео, книг и журналов, то Даня, чувства к которому уже давно перешагнули за исключительно дружеские. Он заметил, что рассказывая о своём возлюбленном, врач возбудился и его маленький член принял стоячее положение. Фим Фимыч продолжал, не обращая внимания на реакцию своего слушателя, который молчал, затаив дыхание: - Йося помогал мне штудировать Танах, по-вашему - Ветхий Завет, Еврейскую Библию, объяснял мне сложные отрывки. А я умышленно притворялся недоумком, до которого с первого раза не доходит смысл прочитанного. Как будущему служителю Господа, а рэб Элиэзер готовил его к поступлению в иешиву - иудейскую духовную академию, моему другу приходилось разжевывать мне чуть ли не каждый стих. До сих пор поражаюсь его терпению. И снова на Тиму нахлынули воспоминания из его собственной жизни: брат Иван Дульский, пастор церкви Евангельских христиан, мечтал, что его сын станет достойным преемником и в назначенное время займет эту должность. Теперь, после суда и отбывания наказания в ИТУ, пусть даже за чужой проступок, ему никогда не быть пастухом овец Иисусовых... Ну и ладно. - Я же думал только об одном, - продолжал Зельцман: - как сказать Иосифу Прекрасному, что я люблю и не могу жить без него, что жажду целовать его лицо и губы, хочу, чтобы он обладал мною. - Мужчина тяжело вздохнул. - И случай подвернулся. Как раз тогда, когда мы с ним изучали Сефе́р Шмуэ́ль 1, или Первую книгу Самуила. - Тима открыл свою Библию и увидел, что Первая книга Царств в оглавлении и в скобках названа именно так. Фим Фимыч попросил его: - Дай мне твой перевод Священого писания. Парень протянул ему книгу всё ещё с опаской, помня недавнюю угрозу. Хирург аккуратно пролистал её страницы, открыл 18 главу и снова улыбнулся, точно встретил старого друга. - Я помню некоторые стихи наизусть. Вот послушай. Он, как и предыдущий раз, закрыл глаза, но фразы произносил по-русски, правда с необычной для Тимофея транскрипцией имён и незнакомыми словами: - И было, когда окончил он разговор с Шаулом, душа Йонатана привязалась к душе Давида, и полюбил его Йонатан, как душу свою. И взял его Шаул в тот день, и не дал ему возвратиться в дом отца его. А Йонатан заключил с Давидом союз, полюбив его, как душу свою. И снял с себя Йонатан меил, который был на нем, и отдал его Давиду, и (воинскую) одежду свою до меча своего и до лука своего и до пояса своего. [2]. После небольшой паузы он продолжил: - Я сказал тогда Иосифу Прекрасному, что люблю его так же, как Ионатан полюбил Давида. Он сначала испугался моих слов, но потом, а мы находились одни в его комнате, оглянувшись, вдруг обнял меня и наши уста слились в страстном и горячем поцелуе. Это было настолько неожиданно, что я даже не успел ему сразу ответить, а потом, когда наши языки соприкоснулись и руки принялись инстинктивно ласкать наши тела, он оттолкнул меня от себя, сказал, что это не правильно, что Бог запрещает мужчине возлежать с мужчиной, как с женщиной, вспомнил о Содоме с Гоморрой. А я ему возразил - впервые за всё время нашей дружбы, сказал, что содомляне подверглись наказанию Господнему не за свои сексуальные предпочтения, а за попытку изнасиловать мужей, которые нашли приют в доме Лота, то есть за нарушение законов гостеприимства. На Востоке гость находится под защитой хозяина дома, это правило соблюдается тысячелетиями... И опять Тимофей вздрогнул: об этих двух городах, уничтоженных Иеговой вместе со всеми их жителями, кроме семьи праведного Лота, он тоже читал и не раз, и проповедь о грехе содомии слушал у себя в церкви, и Паламарь, унижая Даню, говорил ему о проклятии гомосексуализма. Но, с другой стороны, брат Анатолий из лагерной общины, принял их с Даней, как равных, и стих из посланий апостола Павла привёл в доказательство, что Господь Иисус спасает даже мужеложников, если те искренне веруют в его искупительную жертву. Он и Паганини, конечно же веруют. Ибо больше не во что и некому верить в этом месте мучений... Зельцман не умолкал. Казалось, что ему нужно выговориться, а в лице Тимофея он обрёл благодарного слушателя. - И ты представляешь? - воскликнул Хирург: - Иосиф внял моим словам! Он, сын почтенного рэбэ, сначала удивился, задумался, а потом вдруг согласился с такой трактовкой священного текста, признал мою правоту. Я и сам не ожидал такого исхода, думал, что сейчас всё закончится, что нашей многолетней дружбе придёт конец. Но вышло по-другому. Хотя, как знать: возможно, ему просто нужно было найти оправдание самому себе, что он - не такой, как другие. Одним словом, мы начали тайком встречаться. Я у него был первым, - Фим Фимыч сладострастно облизнул губы, - а у меня уже был, так сказать, сексуальный опыт, хоть и не совсем приятный... Врач вспомнил, как его самого несколько часов насиловала и избивала шайка уличных хулиганов, узнавших, что он - гей. Тогда Ефим готов был без принуждения, добровольно отдаться им, сделать то, что от него хотели злоумышленники, но этим пацанам, выследившим и затащившим его в недостроенный дом на окраине города, важен был сам процесс экзекуции: показать пидору, где его место. Почти, как на зоне. Прогнав прочь эти грустные воспоминания, он продолжил: - Впрочем это не важно. Главное, что целых два года мы с Йосей были счастливы. И даже его папахен Элиэзер не догадывался о нашей связи: он совершенно искренне считал, что мы с его сыном изучаем священное писание и Талмуд, поэтому закрываемся в отдельной комнате, чтобы нас никто не отвлекал. Мы, действительно, совмещали приятное с полезным: начинали с чтения книг, а когда уже не было сил терпеть, наслаждались друг другом, даря любовь и ласку. А потом наши пути разошлись: Иосифа отправили учиться в Иерусалим, я же поступил в медуниверситет, где встретил чернокожего парня из далекой африканской страны. Но это уже совсем другая история... Во время этого задушевного разговора, когда речь шла об Иосифе, Зельцман мастурбировал свой член, кончая прямо на пол, а Тима подумал, что когда тот пойдёт снова спать, ему придется убирать за ним.