Любить назло...

      В понедельник Тима попрощался с Даней. Паганини не мог сдержать своих слёз. Друг потрепал его по коротким волосам на макушке, успокаивая, и пообещал, что они обязательно будут видеться. В воскресенье на собрании в клубе — это уж ж точно. А ещё в медсанчасти. — Заходи, не стесняйся, если понадобится помощь, — сказал Тимофей.       Даня грустно улыбнулся: — А кого стесняться? Хирурга что ли? Или тебя, брат мой? — на мгновение глаза его лукаво прищурились. — Обязательно зайду. Вот специально порежу палец и зайду.       Тима улыбнулся ему в ответ. Он знал, что скрипач непременно что-нибудь придумает ради их встречи. За столь короткий срок знакомства они стали очень близки друг другу. Мелькнула мысль: нужно вызволять Даню из этого ада. Как можно быстрее. Хирург встретил Тиму слащавой улыбкою и задорным блеском в глазах. Поздоровавшись, он провёл своего нового ассистента в отдельное помещение, где была табличка: «Комната отдыха», а уже там сказал: — Распологайся, Дуля. Или лучше: Тимофей? Здесь не зэковская хата и можно без кликух. Если тебе так больше нравится. — Тима, — ответил парень. — Так меня называла мама и зовут друзья. Зельцман сентиментально вздохнул: — Мама, друзья… Адзохенвэй! Мы же с тобой больше, чем друзья, не так ли? — Еврей лукаво прищурился: — Тима и Фима — хорошо звучит, мне нравится.        Комната отдыха для персонала медсанчасти напоминала гостиничный номер: гражданская деревянная кровать, аккуратно застеленная постельным бельём, подушка в белоснежной наволочке с штампом ИТУ (исправительно-трудового учреждения), а не двухэтажные тюремные нары с вонючими матрасами и рваным тряпьем. Тимофею же, как опущенному, вообще приходилось спать под нарами…        Кроме двух кроватей в комнате было два шкафа для одежды и две прикроватные тумбочки. Тима занял свободную кровать и открыл предназначенный для него шкаф. Там уже висела его униформа: халат, чистая футболка и штаны. Трусов, как он и предполагал, не было, поэтому штаны из тонкой материи пришлось напяливать на голое тело. Парень подозревал, что Хирург умышленно не выписал на него нижнего белья. Ну и ладно. Нравится этому педику смотреть на его член и задницу, которые явно будут просвечиваться, пусть себе глазеет. Впрочем, если застегнуть халат на все пуговицы, то части тела под одеждой будут совсем не заметными. Переодевшись, Тима вернулся в операционную, где Хирург раскладывал свои инструменты и лекарственные препараты.        Окинув поистальным взглядом Тимофея, Зельцман, по-видимому, остался доволен. Когда они вдвоём через проходную дверь из операционной вошли в его кабинет, Фим Фимыч предложил парню бутерброды с маслом и ветчиной, рогалики с кремом и ароматный кофе. Сам же Хирург, который поел раньше, некоторое время ещё заполнял свои бумаги. — Пойдём, — сказал он ассистенту, когда тот закончил трапезу, — скоро начнут приходить первые пациенты.        И правда. Как только завершился завтрак в колонии, к кабинету с фамилией врача выстроилась длиннющая очередь. Табуреток в коридоре хватило не всем и сидели только те, кто имел проблемы с ногами, остальные стояли. Слышен был приглушенный говор, пересыпанный тюремной феней и матерными выражениями.        Некоторые приходили уже не первый раз — на перевязку или за очередной порцией лекарств. Кое-кто явно симулировал, чтобы откосить от работы. Таких Зельцман отводил к себе в операционную, о чём-то с ними беседовал, после чего диктовал Тимофею диагноз, который тот записывал в карточку мнимого больного. Некоторых, явно из низших лагерных сословий, Хирург тут же отшивал и грозил пожаловаться куму. Те уходили ни с чем. Но были и настоящие больные либо травмированные: с гнойными ранами, разодранными и распухшими чирями, сильными ушибами, порезами — в том числе холодным оружием, даже с переломами. Тем, кому Зельцман мог оказать помощь, он это делал. Кто нуждался в госпитализации, получал от него направление, заполненное почерком Тимофея. Во время обеда парень искал глазами Даню в «петушином кафе», а когда нашёл, был несказанно рад. Друзья сидели за одним столом, Паганини ел, а Тима, даже не притронувшись к лагерной жратве, смотрел на него и рассказывал о своих впечатлениях. — Я рад за тебя, брат, — грустно улыбнулся Даня, облизывая ложку. — Мне тебя сейчас очень не хватает… — Мне тебя тоже, — Тима погладил его по руке. — Говорил с Хирургом, чтобы вытащить тебя из хаты, он обещал подумать, но пока ничего не ответил. После обеда двое зэков принесли на носилках в медсанчасть третьего, без сознания. У того был разрезан живот. — Кто его так? — спросил Тима. — Это он сам себя, лезвием бритвы, — хмыкнул один из зэков, принесших раненого на носилках. — Чтобы не опустили в пресс-хате… Дуля вздрогнул. Пресс-хатами назывались помещения, где неугодных ломали морально и физически, по наводке кума или смотрящего. Поскольку зона была «чёрной», блатной, он подозревал, что тут снова Хан подсуетился. А ещё: смог бы он сам поступить так же тогда, в котельной, дабы избежать сексуального насилия? Вряд ли. Тима с детства боялся физической боли. Тем более, никогда не причинял её себе сам, сознательно. Надеялся, что став врачом сумеет преодолеть этот страх. Не сумел и не преодолел. И врачом пока не стал, зато у него будет врачебная практика. Возможно, после отбывания наказания в колонии, его восстановят в медуниверситете и он сможет продолжить учебу. Хирург уже осматривал рану и качал головой. — Жить будет, — сказал он, отдавая указания своему новому ассистенту. Тима в точности выполнил всё, что от него требовал Зельцман и врач остался доволен. Те же зэки, ожидавшие в коридоре, занесли больного на носилках в свободную палату. Допоздна в медсанчасть приходили те, кто нуждался в помощи Хирурга, а так же симулянты, от которых тоже не было отбоя. Когда Зельцман объявил, что на сегодня приём закончен, Тима смог вздохнуть спокойно.        На ужин Дуля не пошёл: у него, как ассистента Хирурга, была теперь такая привилегия. Фим Фимыч накрыл на стол. Тимофей аж присвистнул, увидев изобилие деликатесов, которые разложил Зельцман. Помимо ароматно пахнущего кофе вместо лагерной бурды, именуемой чаем, и свежего белого хлеба (явно из столовой), там была рубленая колбаса, нарезанная мелкими кусочками, масло в масленке из холодильника, маринованные помидоры, несколько консервов, копченая рыба, лимон с отрезанной верхушкой, двухлитровая бутылка газированной сладкой воды «Оранж», но самое поразительное — красная икра в стеклянной розетке! Последний раз Тима ел её ещё в общаге — Саид угощал… Воспоминание о соседе по комнате, выгораживая которого он оказался здесь, больно кольнуло его в сердце. Афганец, казалось, просто исчез. Интересно, они с Лилей уже вступили в законный брак? Парень представил себе это семейство: Саид с коротко подстриженной черной бородой, Лиля, она же Лейла в мусульманской одежде с платком-хиджабом на голове, мужчина толкает впереди себя коляску с двойней, женщина улыбается. Почему двойня? Этого и сам Тима не мог объяснить. Просто хотелось, чтобы у них было так. Пусть его самопожертвование станет благом для их семьи. — Если сильно голоден, — вывел его из раздумий голос Хирурга, — присаживайся и наминай. А я сейчас картошечки пожарю. Любишь жареную картошку? Фим Фимыч слащаво улыбнулся. — Угу, — глотая слюну, ответил Дуля. Пока врач колдовал над картофаном, запах которого кружил голову, его ассистент наложил на краюшку белого хлеба красной икры и, запивая её оранжевой водой с пузырьками, наслаждался нежданным счастьем. Он даже не спрашивал у Зельцмана, откуда эти кулинарные сокровища. И так было ясно: это плата заключенных за его услуги и за фиктивные справки, освобождающие от работ. Когда свежеизжаренная картошечка уже дымилась на столе, Фим Фимыч достал из белого шкафа со стеклянной дверью прозрачную мензурку и налил в неё спирта. — Даже не предлагаю, — кривясь от обжигающего зелья, которое он поспешил запить «Оранжем», сказал доктор. — Знаю, что у вас, сектантов, сухой закон. Тиму неприятно резануло по ушам слово «сектанты», но он промолчал. Хирург был добр к нему и портить отношения с человеком, который вытащил его из лагерной хаты, не хотелось. Ужиная, они много разговаривали о том, о сем. Улучив момент, когда Фим Фимыч немного окосел после третьей мензурки спирта, Тимофей решился заговорить с ним о Дане. — Ты можешь, ради меня, ради нас с тобой, спасти ещё одного человека? Парень понимал, что рискует. Уже второй раз, чтобы выручить друга… Зельцман икнул и удивлённо уставился на собеседника остекленевшими глазами. Тима весь внутренне сжался от этого пронизывающего насквозь взгляда. Некоторое время он, казалось, изучал своего ассистента, точно видел его впервые или пробовал прочесть его мысли, а потом вдруг рассмеялся. И от его смеха парня охватил тот же ужас, который он пережил, когда впервые вошёл в операционную, ожидая самого наихудшего. Хирург снова показался ему психопатом-маньяком, упиващимся муками своих жертв. — Паганини? — заплетающимся языком спросил он. — Я прав? Да? Тима молча кивнул в ответ. — Милый мой мальчик, ты неисправим… В голосе Фим Фимыча слышалось снисхождение, как будто он разговаривал с умственно отсталым ребенком. — Мне тоже нравится этот юноша… — Лицо Зельцмана погрустнело. — Он такой красивый, добрый, хороший, ласковый, нежный. Я был с ним до тебя. Но ты оказался лучше. Поэтому он там, а ты здесь. Казалось, что мужчина сейчас расплачется, не в силах сделать выбор между двумя юношами, которые оба дороги ему. — Помоги ему. Пожалуйста. Я что хочешь для тебя сделаю. Тима не отводил взгляда от Хирурга. — Правда? Всё-всё, что я захочу? Недоверчивые нотки прозвучали в голосе Фим Фимыча. — Правда, — твёрдо сказал ему парень. — Ты же знаешь, что я не вру. — Знаю, — почему-то вздохнул Зельцман. — Хорошо. Я подумаю, что можно сделать для твоего друга. И запомню твои слова. У меня хорошая память. Это не была угроза, голос Хирурга был таким же, как и до этого. Но Тиме опять стало не по себе: он дал обещание врачу, но не известно, что тот от него потребует? Опрометчиво. Но отступать было некуда. После ужина Тимофей убрал со стола, помыл сковородку, на которой жарилась картошка, и пошел в комнату отдыха. Раздевшись донага, он закутался в чистое одеяло. Тело блаженствовало от ощущения приятно пахнущего постельного белья. Парень закрыл глаза. Ему снова вспомнилось лето, родная Калиновка, озеро, Таинственный остров, счастливая пора юности… Дверь в комнату скрипнула. Вошёл Фим Фимыч. Ноги его слегка подгибались, координация движений была нарушена, но разум оставался трезвым, точно алкоголь совсем на него не действовал. Подойдя к кровати, на которой возлежал Тима, врач некоторое время смотрел на него, облизывая губы, точно кот на сметану. Потом быстро разделся сам, бросив штаны, рубашку и халат прямо на пол, и примостился рядом с парнем. Тот немного отодвинулся к стене, понимая, что теперь всецело принадлежит Зельцману. Бархатные мужские руки, привыкшие не только резать и зашивать раны, но и делать целебный массаж с душистым маслом, принялись гладить молодого человека, точно зная, где находятся его эрогенные зоны, умышленно возбуждая его. Когда тонкие пальцы Фим Фимыча касались, массируя, его члена, Тиме казалось, что всё его естество пронзает электрический ток. Ласки, поцелуи и минеты длились до полуночи. Напоследок Зельцман попросил парня вздрочнуть ему и когда кончил, сразу же уснул, улыбаясь. Юноша вытер липкие пальцы о вафельное полотенце и решил, что нужно поспать. Завтра будет новый день и новые заботы.