Любить назло...

После визита к Хирургу Тима получил от Гамадрила обещанное вознаграждение - довольно большой целофановый пакет со всякими вкусностями: белым хлебом, колбасой-салями, несколько импортных мясных консервов (где он их только достал?), которые открывались без ножа, а с помощью специального кольца на крышке, булочки с изюмом и маком, конфеты... Другие зэки смотрели на вошедшего в хату Дулю со смесью брезгливости и зависти: брать что-либо у петуха - западло, он за эти деликатесы расплатился собственной жопой, и всё же... Жрать то хочется! Тима залез под нары и окликнул Даню: - Привет. Угощайся. У того аж глаза разгорелись. - У Хирурга был? - Ага. - Ну и как он тебе? Паганини открыл консерву, отломил горбушку хлеба и принялся наяривать залитую жиром ветчину алюминиевой ложкой. - Прикольный, - только и ответил Тимофей, вспоминая всё, что происходило в операционной у Фим Фимыча. - Не то слово, - подтвердил Даня. - Меня он тоже иногда к себе вызывает. Говорит, что член мой ему нравится. А мне что? Нравится и хорошо. Предлагал стать его помощником, перебраться с хаты в медсанчасть, но я крови боюсь... А ещё чертей с жопы свести, когда буду на волю уходить, но как по мне, то пусть остаются. С ободранной кожей задница хуже выглядит. Тима улыбнулся. Фим Фимыч и ему обещал, что поговорит с кумом, сделает своим ассистентом и заберёт к себе. Кто знает, выполнит ли? Вдруг просто назвездел? Паганини сытно поел, а круглую крышку из-под консервы, острую, как бритва, оставил: ею, оказывается, можно колбасу резать, как ножиком. Они ещё долго болтали обо всём, а потом Даня сказал: - Завтра воскресенье. Нам, даже петухам, разрешают посещать церковь святого Николая Чудотворца, тут на территории зоны. Там правит отец Серафим, православный батюшка, тоже, кстати, из бывших зэков. Но я ни разу туда не ходил. Не люблю попов и все эти прибамбасы: иконы, кресты, святую воду, которой на тебя брызгают, а дым от кадила вообще на дух не переношу - меня от него тошнить начинает. Стоять на коленях и заниматься рукоблудством, - это он имел в виду крестное знамение, - вообще считаю идиотизмом. Но. - Голос Паганини стал серьёзным. - В Бога я верую. Ты видел у меня гедеоновский "Новый Завет и Псалтирь": читаю каждый день. И молюсь. Знаю только "Отче наш", а остальное говорю своими словами. Как ты думаешь, Бог меня слышит? - Конечно, слышит. Для него главное, что у тебя на сердце, твоя вера в него, - уверенно ответил Тимофей. - А все внешние атрибуты религии, о которых ты говорил, придумали люди, Богу они не нужны. - Это хорошо. Лицо Даниила вдруг просветлело. Тиме даже показалось, что он видит над его макушкой с ёжиком золотистых волос еле видимый ореол, точно нимб на изображениях святых. - Если хочешь, - произнес Тимофей, можешь называть меня братом во Христе и молиться вместе со мной. Иисус сказал, что где двое или трое собраны во имя его, там он среди них. Нас уже двое, мы - маленькая церковь. И Господь благословит нас, если мы будем искренне каяться в своих грехах и просить у него духовной поддержки. Даня смотрел на своего друга, как на библейского пророка. Или апостола, посланного самим Господом, чтобы спасти его бессмертную душу и вывести из этого непроглядного мрака к свету. Он вдруг схватил ладонь Тимофея своими пальцами, притяну к себе и поцеловал. Из глаз его текли слёзы, но он был счастлив. Впервые за время заключения кто-то говорил с ним о Боге и Иисусе. От остальных зэков, особенно - от блатных, Даня слышал только насмешки и оскорбления. "Богу петухи не нужны, - сказал ему однажды Паламарь, тот самый подручный Хана, который когда-то пел в церковном хоре, а потом принимал участие в издевательствах над Тимой. - Помнишь историю Содома и Гоморры? За что они были уничтожены огнём и серой? За то что в жопу трахались. Ты - проклят и гореть тебе, падла, в Аду!". После этих слов Паламарь, уплативший мзду Гамадрилу, заставил Даню сосать ему член, приговаривая: "Будешь чертям минет делать и у Сатаны за щеку брать, когда сдохнешь, петушара". Но теперь всё было по-другому. В лице Тимофея, такого же несчастного, опущенного изгоя, как он сам, Паганини обрёл родственную душу. Тима подсунулся к нему ближе и ласково, как ребёнка, погладил его по голове. - Брат мой Даниил, давай помолимся Господу. - Давай... - ответил Даня. Оба они закрыли глаза. Тима шептал слова молитвы, чтобы их не услышал никто посторонний, а его друг мысленно повторял их про себя. В конце оба произнесли: - Аминь. - А ну заткнитесь, петухи, хватит кукарекать! - раздался голос откуда-то с нар и парни умолкли.

***

Воскресенье на зоне мало чем отличалось от будних дней. С самого утра Даня с Тимой "шуршали" в хате, убирали парашу. Но после завтрака по селектору было объявлено, что сегодня к ним в гости прибыли миссионеры из Церкви Святого Духа и каждый желающий может пойти послушать проповедь. - Пойдём? - спросил Даня. Тима пожал плечами: - А почему бы и нет? Судя по названию, это протестанты. Или неопротестанты. Я тоже протестант, так что не грех будет встретиться с этими братьями. - И отдохнуть от этой грязи, - добавил Паганини, имея в виду зону с её понятиями. Остальные зэки отнеслись к предложению послушать проповедь весьма скептически, отпускали пошлые шутки в адрес миссионеров. А когда Тима с Даней попросили разрешения сходить в клуб, где будет христианское собрание, старший хаты Фартовый лишь презрительно ухмыльнулся: - Идите, идите. Это как раз для вас, опущенных. Спасайте свои мелкие душонки, коль не смогли уберечь свою грешную плоть. - Эти святоши, - прохрипел уголовник с погонялом Труба, - сами бывшие петухи. Потому и слетаются на зону, как мухи на говно. - А ты откуда знаешь? - спросил его сосед с верхних нар. - Трахался с ними что ли? Несколько зэков рассмеялись. - Знаю, - буркнул Труба, отворачиваясь лицом к стене. Тима с Даней не стали дожидаться окончания этой дискуссии, покинули хату и вышли на лагерный двор. По пути в клуб Паганини показал другу небольшую церквушку св. Николая Чудотворца с позолоченной крышей и крестом на маковке, куда уже сходились заключенные, чтобы исповедаться перед отцом Серафимом и получить от него благословение. Другая вереница зэков, чуть поменьше, направлялась туда же, куда и друзья - в лагерный клуб, красивое здание из красного кирпича с треугольной бордовой крышей. Вопреки ожиданиям Тимофея, в зале собралось довольно много заключенных. Им, как петухам, были указаны места на галерке, подальше от остальных. Даже здесь чувствовалось отношение других заключенных к опущенным, как к прокаженным. Справа на дощатой сцене уже была установлена кафедра с прикрепленным к ней плакатом: белый голубь, парящий в небе, и название церкви. Над самой же сценой был растянут длинный и широкий транспарант со словами Иисуса: "Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас; возьмите иго Мое на себя и научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем, и найдете покой душам вашим; ибо иго Мое благо, и бремя Мое легко." (От Матфея 11:28-30). С левой стороны Тима увидел пианино, а в самом центре - микрофон на высоком штативе для ведущего. Сердце невольно кольнуло: эта обстановка напомнила ему Дом молитвы в его родной Калиновке. Только оформление сцены было несколько иным: вместо транспаранта - отрывок из Евангелия, написанный черной краской на белой стене: "Иисус сказал ему: Я есмь путь и истина и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только через Меня." (Иоанна 14:6). А вот музыкальный инструмент - почти такой же. Когда зал был практически заполнен, на сцену вышел молодой человек в строгом костюме с галстуком, вслед за ним - девушка в белой кофточке, длинной черной юбке до пят и газовой косынке, скрывающей волосы, усевшаяся за пианино, мужчина лет пятидесяти в сером костюме и тоже с галстуком, занявший место за кафедрой, а потом - человек двадцать, мужчин и женщин разного возраста, одетых по тому же дресс-коду - хор. И опять у Тимофея возникло ощущение дежавю: будто бы он не на зоне, а где-то на собрании в Доме молитвы, только не в своей церкви, а в другой. Ему раньше не раз приходилось посещать такие: отец всегда брал с собой в поездки с братскими визитами всю свою семью. Молодой человек у микрофона поздоровался: - Слава Иисусу Христу! Зэки встали со своих мест, некоторые ответили: - Слава вовеки Господу! Когда они снова присели, ведущий продолжил: - Дорогие братья и те, кто впервые пришёл на собрание народа Божьего. Сегодня - день благодатный, ибо каждый из вас может получить от Господа бесценный дар - спасение во Христе Иисусе, сыне Божьем. Восславим же вместе Творца неба и земли нашими устами! Он поднял к верху обе руки, приглашая заключенных к совместному пению. Те снова встали. Девушка заиграла на пианино в довольно быстром темпе, а хор исполнил: "Аллилуйя!". Тима тоже начал подпевать: ему нравилась эта песня. Даня от него не отставал. Их голоса, казалось, слились воедино. Когда песнь прославления закончилась, мужчина на кафедре, которого ведущий представил как брата Варнаву, зачитал из своей Библии - толстой книги в черной кожаной обложке с тисненым золотом крестом - историю о том, как Иисус исцелил дочь женщины-сирофиникиянки: "И, отправившись оттуда, пришел в пределы Тирские и Сидонские; и, войдя в дом, не хотел, чтобы кто узнал; но не мог утаиться. Ибо услышала о Нем женщина, у которой дочь одержима была нечистым духом, и, придя, припала к ногам Его; а женщина та была язычница, родом Сирофиникиянка; и просила Его, чтобы изгнал беса из ее дочери. Но Иисус сказал ей: дай прежде насытиться детям, ибо нехорошо взять хлеб у детей и бросить псам. Она же сказала Ему в ответ: так, Господи; но и псы под столом едят крохи у детей. И сказал ей: за это слово, пойди; бес вышел из твоей дочери. И, придя в свой дом, она нашла, что бес вышел и дочь лежит на постели." (Евангелие от Марка 7:24-30). В зале повисла тишина. Проповедник окинул взглядом заключенных и, возвысив голос, произнёс: - Что сегодня мешает каждому из вас придти к Господу, как эта несчастная женщина, и получить от него исцеление душам вашим? Если вас или ваших близких терзают бесы - падите на колени перед Спасителем и он освободит вас! Ибо так написано в святой Библии... - Проповедник открыл там, где у него была сделана закладка, и прочитал: - "Скажи им: живу Я, говорит Господь Бог: не хочу смерти грешника, но чтобы грешник обратился от пути своего и жив был. Обратитесь, обратитесь от злых путей ваших; для чего умирать вам...?" (Иезекииль 33:11). Последние слова - обращение Бога к евреям: "...дом Израилев?" - брат Варнава, видимо, умышленно опустил. В зале послышалось какое-то движение. Тима посмотрел на друга. Даня снова плакал, закрыв глаза ладонями. Слёзы в два ручья текли у него из глаз как накануне, когда Тимофей назвал его своим братом во Христе, и не стыдился своих эмоций. Проповедник сделал паузу, наблюдая за людьми в зале. Видимо, он был хорошим психологом, поэтому знал, когда, кому и что нужно сказать. - Дорогие братья и те, кто сегодня впервые пришёл на наше христианское собрание, - снова обратился брат Варнава к заключенным. - Если вы слышите голос Господа в своём сердце, знайте: это Дух Святой говорит с вами и побуждает к покаянию! Ибо сам Иисус обещал ученикам, что пришлёт им Утешителя, как написано: "И Я умолю Отца, и даст вам другого Утешителя, да пребудет с вами вовек, Духа истины, Которого мир не может принять, потому что не видит Его и не знает Его; а вы знаете Его, ибо Он с вами пребывает и в вас будет... Утешитель же, Дух Святый, Которого пошлет Отец во имя Мое, научит вас всему и напомнит вам все, что Я говорил вам." (Евангелие от Иоанна 14:16-17,26). - Проповедник вошёл в роль настолько, что уже по памяти, не открывая Библию, цитировал Писание: - Ибо "как говорит Дух Святый, ныне, когда услышите глас Его, не ожесточите сердец ваших...". Ропот среди заключенных наростал. Мужики сидели с хмурыми лицами, многие опустив глаза и думая о чём-то своём, тогда как опущенные, на которых никто не обращал особого внимания, рыдали вовсю. Даня посмотрел на друга красными, заплаканными глазами и тут, неожиданно для самого Тимы, буквально бросился ему на шею, целуя и тихо говоря: - Брат мой, пойдём к Господу, он добрый, он любит нас, он примет нас такими, как мы есть... Дуля прижал его к себе, лаская по голове и по спине, и шепча в ответ: - Пойдём, братишка. Я тоже виноват перед Богом в грехе лжи, поэтому тоже нуждаюсь в покаянии и прощении... Он вспомнил, как на их собрании его отец-пастор или один из пресвитеров вызывал людей, отягощенных грехами, выйти наперед для молитвы покаяния. Подхватив друга под руку, Тима стал пробираться через ряды к сцене. Брат Варнава, увидев это, одобрительно улыбнулся и указал рукой на двух молодых людей: - Братья, следуйте примеру этих искренних душ, которые отозвались на голос Духа Святого и возжелали очиститься, омыться кровью Агнца Божьего Иисуса Христа, закланного за нас! И, действительно, многие зэки, не зависимо от ранга, поступили так же. Когда у подножия сцены собралось довольно большое количество людей, ставших на колени и склонивших головы, брат Варнава, подняв свой взор к потолку, точно и вправду увидел там кого-то, сидящего на облаке, и воздев при этом обе руки вверх, начал громко молиться о спасении душ раскаявшихся грешников. Когда Тима и Даня вернулись на свои места, их лица светились радостью, а глаза сияли, как звезды. Собрание продолжалось. Теперь оно больше походило на концерт духовной музыки. Проповедей больше не было, зато было много христианских песен, исполняемых хором или соло. Даня слушал, как заворожённый. Тима наблюдал за другом и улыбался. Для него такие собрания были обычным делом, а вот Паганини к ним ещё не привык. Одна песня особенно понравилась Даниилу. Её исполнял дуэт: парень играл на гитаре, а девушка из хора пела звонким, мелодичным голосом. Ангельским голосом, как сказал бы Тимофей. Но Тима молчал и лишь время от времени украдкой поглядывал на Даню. Впрочем, даже если бы он смотрел на него более откровенно, это никого из зэков не удивило бы: петухи - они и есть петухи. Опущенные. Педики. Педерасты. Гомосеки... Что с них возьмёшь? "Что позволено петуху, то западло мужику", гласит арестантская мудрость. Девушка вдохновенно пела и слова песни брали за живое, выворачивали душу наизнанку, пронзали насквозь огрубевшие зэковские сердца. К неземной стране Путь указан мне; И меня влечет Что-то все вперед. Не растут цветы На пути моем, Лишь шипов кусты Вижу я кругом. Соловьи зарей Не ласкают слух, Лишь шакалов вой Слышу я вокруг. Не сулит покой Мне прохлады тень, Но палящий зной Жжет и ночь и день. Не в тиши идет Путь тернистый мой, Ураган ревет, Проносясь над мной. Не среди лугов, Под шумок ручья – По камням холмов Пробираюсь я. И встречаю я Всюду крови след: Кто-то шел, скорбя, Средь борьбы и бед. В черной мгле сокрыт Путь суровый мой, Но вдали блестит Огонек живой. Огонек горит, И хоть вихрь шумит, Но меня влечет Что-то все вперед. (Цит. по: Песнь возрождения №195) Когда девушка закончила, Даня шепнул Тимофею: - Я бы хотел исполнить эту песню на скрипке. Ты знаешь её слова? - Тот кивнул. - Напиши мне. Я выучу её наизусть и подберу ноты. Вот только где взять скрипку в этом гадюшнике?

***

После собрания друзья вернулись в хату. Зэки смотрели на них настороженно и ещё более неприязненно. Случай в клубе тут же стал известен по всей зоне. Хан отчего-то впал в бешенство, но быстро утихомирился, точно услышал голос с неба и испугался Божьего возмездия. А Фартовый приказал своим уркаганам: - Этих двух "святых" не трогать, ясно? Вызвав к себе Гамадрила, он повторил эти же слова и велел прислать в их хату ещё одного петуха - для хозработ и развлечений. На следующий день в петушатнике появился новый персонаж - Кирюха, забитое, запуганное существо неопределенного возраста. Говорили, что опущен он был ещё в СИЗО за карточный долг: проиграв сокамерникам в "очко" всё, что имел, вплоть до нижнего белья, он поставил на кон свою жопу - и тоже продул. Драли его всей хатой, целую ночь, да так, что на следующий день он попал в тюремный госпиталь к проктологу. Тима и Даня пытались подружиться с Кирюхой, но тот обособился даже от товарищей по несчастью и замкнулся в себе.