Любить назло...

Баня в субботу - праздник для всех заключённых: и для блатных, и для мужиков, и даже для опущенных. Только петухи идут мыться последними, на их же плечи ложиться уборка. Тима, Даня и другие из их сословия стоят в сторонке и ждут, пока примут водные процедуры остальные. Это почти то же, что и в столовой: петухи принимают пищу последними, за отдельными столами, которые называют "петушиным кафе". Наконец, пришла их очередь. В предбаннике изгоев уголовного сообщества встречает сам Гамадрил - их пахан и, по совместительству, главный здесь. Тима быстро раздевается донага, снимая с себя вонючую лагерную робу и рваную майку. Трусы ему, как опущенному, теперь не положены. Избавившись от постылой одежды, Тимофей, он же Дуля, вбегает в наполненное паром помещение душевой. Если зона с её блатными законами - это Ад на Земле, то душевая - настоящий Рай для изможденных тел и искалеченных душ. Здесь повсюду - теплая, благодатная вода, вытекающая, как через сито, тоненькими струйками из специальных сосков на изогнутых металлических трубах, два крана, с помощью которых можно регулировать её температуру, отдельные кабинки, выложенные белым кафелем, водостоки в полу, слегка под углом. Тима вбегает в одну из кабинок и становится под струйки живой воды. Даже включать её не надо - тот, кто мылся до него, просто забыл перекрыть вентили. Парень наслаждается минутами неземного блаженства. Кажется, что вода смывает не только телесную грязь, но и грехи с его души и духа. - Потри мне спину, - слышит он за спиной знакомый голос. Раскрасневшийся Даня улыбается ему. Его тело розовое и почти безволосое, как у младенца, разве что под мышками и ниже пояса - небольшие светло-золотистые заросли, похожие на пушок. Тима берет мыло и мочалку, меняется с Даниилом местами, который оборачивается к нему на сто восемьдесят градусов. И тут Тимофея пробирает невольный смех: на заднице у Паганини - два чёрта-кочегара с лопатами, по одному на каждой ягодице. Когда он двигает ногами, кажется, что бесы с рогами и копытами бросают уголь в его анальное отверствие. Самого Дулю пока не удостоили петушиной метки: кольщик был занят накалыванием церкви с куполами одному из бывалых зэков, ему было не до него. Тимофей обильно намыливает спину своему другу пенящимся мылом, потом волосатой мочалкой начинает тереть его вдоль хребта. Даня урчит от удовольствия, после чего смывает результат Дулиного труда струями воды. - Теперь давай я тебя, - предлагает он Тиме. Его друг не отказывается. У Паганини пальцы тонкие, музыкальные, ладони нежные, как у девушки: даже грязная лагерная работа ещё не успела их огрубить. Тимофею приятны его прикосновения, он снова закрывает глаза и представляет себе Божий Рай, куда мечтает попасть каждый христианин. После помывки друзья идут мимо душевых кабинок. Тима старается в них не заглядывать: некоторые петухи, прямо под водой, сношаются в задницу, двое зэков занимаются взаимной мастурбацией, ещё один, встав на колени, самозабвенно делает кому-то минет. "Неужели я тоже стану таким?" - с ужасом думает Тимофей. В предбаннике они вытираются вафельными полотенцами, получают от Гамадрила новые майки. Пахан петухов притормаживает Тиму, придирчиво оглядывает его, заставляет повернуться вокруг своей оси. - Пойдёшь после бани к Хирургу в медсанчасть, - говорит старший над опущенными. - Он тебя там ждёт. Выкуп за твои услуги уже уплачен, всё чин чинарем. Когда вернёшься, я отдам тебе твою долю. Не боись, в накладе не останешься, я правила знаю и чужого себе не прикарманиваю. Тимофею стало не по себе, хорошее настроение вмиг улетучилось. "После кратковременного пребывания в Раю мне предстоит снова окунуться в Ад", - подумал парень, одеваясь. Воображение рисовало ему этого Хирурга неким человекоподобным монстром с загнутыми клыками вместо зубов, скальпелем в одной руке, щипцами - в другой и в окровавленном белом халате. В светской газете "Криминал", которая валялась в их с Саидом комнате общежития, Тима однажды прочитал статью о садистах-маньяках. Именно таким он себе представлял этого загадочного Хирурга. Странно, а ведь он и сам совсем недавно готовился стать врачом-онкологом. И, вполне вероятно, ему тоже предстояло бы оперировать тяжело больных людей... Гамадрил объяснил ему, как пройти в медсанчасть и как там найти того самого Хирурга. Она оказалась совсем недалеко от лагерной бани. Но Тимофей старался идти как можно медленнее, чтобы оттянуть миг своих мучений. Но любая дорога, рано или поздно, чем-то заканчивается. Тима стоял у белой двери с черной табличкой, где золотистыми буквами было выведено: "Операционная". Над самой дверью размещалось красное табло с надписью: "Не входить! Идёт операция!". Сейчас оно было выключено. Тимофей робко постучал и тут же услышал мягкий мужской голос: - Кто там? - Дуля, - ответил молодой человек. И добавил: - Я от Гамадрила. - Входите, - пригласил его внутрь тот же голос. Делать было нечего. Тима мысленно помолился о Божественной защите и толкнул зловещую дверь. У окна, спиной к нему, стоял человек в белом халате и курил, выпуская дым в открытую форточку. Рядом был операционный стол на колесиках, над ним - гигантская хирургическая лампа. Но больше всего Тима испугался сверкающих в дневном свете инструментов. Он прекрасно знал их назначение, сам неоднократно пользовался такими же на практических занятиях. Но теперь всё было по-другому и объектом каких-то извращённых экспериментов мог стать он сам. Хирург докурил, выбросил окурок через форточку и обернулся к Тимофею. Внешне он вовсе не выглядел ни монстром, ни маньяком. Обычный высокий мужчина с пышной копной темно-серебристых, с проседью, волос, короткими усиками по длине верхней губы и остроконечной бородкой-клинышком, чем-то похожий на доктора Айболита из старого мультика, который Тима смотрел у своего друга Славика, в далеком-предалеком детстве. - Так это ты - Дуля? - прищурился Хирург. - Я, - ответил парень, опустив глаза и готовясь к средневековым пыткам. - Очень хорошо, - обрадовался врач. - Иди, раздевайся и ложись на кушетку. Я сейчас. - Полностью раздеваться? - зачем-то переспросил Тимофей. - Ну разумеется, полностью! А как же иначе? - ответил ему доктор, продолжая занимаясь какими-то баночками. С этими словами "Айболит" включил на стене какой-то рубильник. Тима догадался, что сейчас на коридоре должна зажечься та самая красная надпись: "Не входить! Идёт операция!", чтобы никто им не мешал. Парень безропотно повиновался приказу Хирурга. Мало ли что ещё может взбрести в голову этому психопату? Лучше его не злить... Тем более, что Гамадрил уже получил за него выкуп и теперь он в полной власти насильника. "Скорее бы это кончилось!" - подумал Тимофей. Он лежал на животе, подложив руки на уровне глаз, и по привычке молился. Вольнонаёмный врач Ефим Ефимович Зельцман, которого зэки звали Хирургом, а зоновское начальство Фим Фимычем или просто Фимой, был гомосексуалистом. Но в отличие от Тимофея Дульского, Даниила Маринина и большинства лагерных петухов, которые стали такими не по своей воле, ему всегда нравились мальчики. Даже в школе. Первый раз он признался в любви соседу по парте, когда учился в третьем классе. Митька Яковлев, его лучший друг, на следующем же уроке пересел от него и больше они не общались. В пятом классе Фиму за его наклонности избили ровесники и к нему до конца учёбы прицепилась кличка Педик. Но он ни на кого не обижался. В девятом его жестко оттрахали в жопу члены уличной банды. Другой бы на его месте после такого позора наверное бы повесился, но не Фима. Его родители, правоверные иудеи, каждую субботу посещавшие синагогу, из-за чего их сын, которого они таскали туда за собой, регулярно пропускал школьные занятия, но потом всё пересдавал, ни о чём, разумеется, не догадывались. Вплоть до того момента, когда мама, Циля Аароновна, не сказала сыну, что дочь её хорошей знакомой, Розочка, согласна выйти за него замуж. Фима, видевший эту девушку всего пару раз в жизни, устроил истерику и заявил, что вообще не собирается ни на ком жениться. Как раз в это время он готовился к поступлению в медицинский университет и его папа, Ефим Моисеевич воспринял ответ сына и его состояние вполне нормально: волнуется перед экзаменами и прочее. Свадьбу с Розочкой отложили на неопределенное время, а потом она сама, не дожидаясь решения Фимы, выскочила замуж и укатила в Америку. Будущий хирург был этому только рад. А на втором курсе разразился скандал, из-за которого Ефим-младший едва не лишился возможности учиться дальше и наследства: о его предосудительной связи со студентом-африканцем, двухметровым мускулистым негром Мбабангой стало известно ректору, который, в свою очередь, сообщил об этом Зельцману-старшему. Сказать, что Ефим Моисеевич был в гневе, это не сказать ничего. Фима готовился к отчислению из университета, как вдруг, точно дар с неба, вышел закон, защищающий права сексменьшинств. Теперь самого ректора могли снять за дискриминацию и Зельцману-младшему с его чернокожим любовником всё сошло с рук. Они продолжали учиться и трахаться, а когда Мбабанга улетал к себе на родину, Фима плакал у него на груди. В больнице, куда молодой Зельцман устроился врачом в хирургическое отделение, на него косились, перешептывались, но никто не смел трогать: закон защищал его права и все боялись ответственности за его нарушение. Но погорел Фима вовсе не за свою ориентацию, а за вымогательство денег у родственников безнадёжно больных пациентов. Этого ему никто не простил, он был осужден и отбывал наказание в той самой зоне, где после окончания срока остался работать в медсанчасти. Начальник лагеря Фиму уважал, зэки относились с опаской, но когда нужно было кого-то срочно заштопать после поножовщины или свести позорную наколку, Хирург никому не отказывал. За соответствующее вознаграждение, разумеется. Брал он по-божески - деньгами или натурой, если кто на это соглашался. Тиму же он заприметил с первого дня пребывания того в петушатнике. Узнав, что парень тоже учился на врача, Фима обрадовался: ему давно нужен был толковый ассистент, а среди здешних зэков люди с медицинским образованием встречались крайне редко. К тому же репутация Хирурга отталкивала от него мужиков. Тима услышал шаги своего экзекутора и приготовился к боли, позору, насилию, чему угодно. Мысленно он даже попрощался с жизнью: вдруг этот Хирург, насладившись его телом, попросту прирежет его, а потом сожжет в крематории или той же котельной?