Любить назло...

Тима с раннего детства знал, что Ад существует. Об этом ужасном месте вечных мучений для нераскаявшихся грешников в их церкви рассказывали едва ли не чаще, чем о спасении в Иисусе Христе и райском блаженстве для верующих в него, как в Господа. Молодой христианин всегда боялся, что не успеет покаяться в своих греховных поступках, словах и мыслях, если его настигнет внезапная смерть, и тогда геенны огненной ему не избежать... Но Тимофей Дульский и предположить не мог, что на Земле, да ещё и в его родной стране, которую он любил так же искренне и самозабвенно, как Всевышнего Бога, его сына Иисуса, свою семью и церковь, есть места не менее ужасные, чем эта Преисподняя. В их собрании были братья, которым пришлось в коммунистические времена пострадать за истинную веру, но они не любили рассказывать подробности о своём пребывании в тюрьмах и лагерях, ограничиваясь общими фразами о том, как Господь поддерживал их в испытаниях. Светскую литературу о сталинском ГУЛАГе и более современных исправительно-трудовых учреждениях он никогда не читал. Поэтому имел весьма смутное представление, что такое колония общего режима. По дороге к месту заключения, куда его и еще несколько сотен таких же собратьев по несчастью везли в общем вагоне с заколоченными окнами, Тима мысленно вспоминал истории об апостолах и верных христианах прошлого, молился, чтобы Господь помог ему в неволе сохранить духовную чистоту и непорочность. Зона, в которой Тимофею предстояло отбывать заключение, была огромной по размерам, обнесенной высоченным кирпичным забором с колючей проволокой, вышками с прожекторами, на которых стояли вооруженные солдаты внутренних войск, зорко следившие, чтобы никто из обитателей колонии не вздумал бежать, и несколькими зданиями казарменного типа, где и обитали осужденные по разным статьям, как преступники, так и невинные жертвы милицейского произвола. Сам Тимофей не относился ни к тем, ни к другим. Он не совершил никакого преступления, кроме самооговора, но его никто и не принуждал брать на себя чужую вину: он это сделал совершенно добровольно. Даже следователь Кравец не верил в его виновность, а государственный адвокат уговаривал рассказать правду и тем самым смягчить свою участь. Начальником колонии или "кумом", на блатном жаргоне, был полковник МВД Евсеев, получивший от заключённых прозвище "Синяк" за пристрастие к спиртному. Сама же зона, по уголовной классификации, относилась к "чёрным": в отличие от "красных", где власть держала в своих руках лагерная администрация, здесь всем заправляли криминальные "авторитеты" и их свита. "Синяк" Евсеев был рад такому положению вещей, имея негласный договор со "смотрящим зоны" - коронованным вором-рецидивистом "Ханом", Махмудом Валихановым, уроженцем далёкой среднеазиатской республики, который начал свою преступную карьеру ещё в СССР, а после распада союза выдвинулся на ключевые роли в теневой иерархии теперь уже другого, независимого государства, ставшего для него второй родиной. Солженицин не зря назвал ГУЛАГ "архипелагом": его многочисленные острова - лагеря, тюрьмы, СИЗО - представляли собой целую взаимосвязанную систему, государство в государстве, управляемое из невидимого преступного центра. Лагерное и тюремное начальство, не имея ни сил, ни особого желания бороться с таким положением вещей, практически всегда шло на сотрудничество с ворами в законе. И этот союз был взаимовыгодным доя обеих сторон. Криминальные авторитеты поддерживали на вверенных им участках железную дисциплину, своими силами наказывали тех, кто нарушал воровские законы и порядки, а коррумпированные офицеры получали свою долю от процветавшего там нелегального бизнеса. На момент, когда Тима прибыл к месту заключения, Хан-Валиханов знал о нём практически всё. В отличие от Саида, который собирался стать мусульманским священнослужителем, этот вор в законе признавал только одну религию - культ личности себя любимого. На зоне он, хоть и подчинялся вышестоящим авторитетам, был для остальных заключенных царем, богом и судьей в одном лице, и требовал от всех и каждого безоговорочного подчинения. Сплотив вокруг себя банду отъявленных негодяев, готовых по его приказу совершить любую мерзость, вплоть до убийства неугодного человека, Хан единолично вершил судьбы тех, кто имел несчастье попасть в подконтрольную ему зону. Сектантов-христиан с их непротивлением злу он считал существами низшего сорта, поэтому участь Тимофея в его владениях была предрешена.

***

Кошмар начался в первую же ночь его пребывания на зоне. - Дуля, вставай, Хан зовёт, - бесцеремонно пнул его один из зэков. Было далеко за полночь, Тима успел крепко уснуть после изнурительного путешествия, поэтому не сразу понял, что к чему. За нерасторопность он получил ещё несколько ударов и был бесцеремонно сброшен с нар. Наскоро одевшись в лагерную робу фиолетового цвета, подгоняемый пинками и подзатыльниками своего провожатого, Тимофей в итоге оказался в душном помещении котельной, где среди толстых труб расположился вор в законе и трое его особо приближенных уголовников. Щуря узкие монголоидные глаза, Валиханов обратился к новичку: - Это ты - Дуля, да? Тима кивнул в ответ и за это снова получил сильный подзатыльник. Голова загудела от боли, а чей-то хриплый голос произнёс у самого уха: - Надо отвечать, если Хан спрашивает. - Да, это я. - Значит так, Дуля, слушай меня внимательно. Здесь я - главный, понял, нет? - Понял. И снова удар, в левый бок. - Надо отвечать: "Понял, Хан". - Понял, Хан. Валиханов улыбнулся. При тусклом свете лампы в решетчатом абажуре сверкнули два ряда золотых коронок. - Ты должен принести нам, воровскому сообществу, присягу верности. Повторяй за Шклефом, он тебя научит правильным словам. Уголовник в очках с толстенными стеклами торжественным, как на плацу, голосом произнёс: - Я, молодой гусь, перед зэками клянусь... - Не буду. Тима сам не понял, как ему хватило смелости возразить самому Хану, но его поступок вызвал у смотрящего удивление. Раскосые глаза на мгновение округлились. - Что значит, не будешь? Ты кто? Никто. Вошь матрасная, понял, нет? Знаешь, что я могу с тобой сделать? Скажу своим людям - они тебя живьем в топку засунут, сгоришь там, как Сергей Лазо, даже костей не останется! Хочешь? Я это сделаю. - Хан кивнул в сторону огромной печи, которая по-старинке топилась углём. Желто-оранжевое пламя внутри неё угрожающе гудело. Тима сглотнул слюну, ему вдруг стало страшно и жарко, словно его и впрямь собирались сжечь живьём. - Я уже присягал, - мысленно помолившись и принотовившись к страшной смерти, ответил он. - Богу и его сыну Иисусу Христу, который умер за мои грехи. Блатные хором заржали. Хан же рассвирепел, его голос теперь напоминал рычание бешеного зверя: - Ты больной, да? На всю голову? Какой Бог? Какой Христос? - Зловещая ухмылка исказила его скуластое лицо. - Здесь я - твой бог. Мне будешь служить и молиться, понял, нет? На колени, я сказал! Тима стоял, ступни его точно вросли в пол, выложенный огнеупорными каменными плитами. Зэк, стоявший рядом с ним, больно ударил по ногам, и парень действительно упал на колени, но тут же приподнялся и посмотрел в лицо Хану. - Можешь меня убить, но в Писании сказано, что Бога нужно бояться больше, чем людей. Валиханов заскрежетал своими золотыми зубами. - Паламарь, - обратился он к высокому, под два метра ростом, но очень худому заключенному, - ты видел у него Библию, да? Принеси её. Будем этого сектанта в нашу веру обращать. Тот ушел и через некоторое время вернулся, на ходу листая Священную Книгу. Тима, увидев её, даже взбодрился, вспомнив, что апостол Павел сравнивал Слово Божье с мечом обоюдоострым. Пусть же Господь укрепит его силой Духа своего! - снова мысленно взмолился он. - Паламарь, найди там про щеку, которую надо подставлять врагам. Приближенные Хана опять засмеялись, предвкушая развлечение. Худой зэк, со знанием дела, открыл Евангелие от Матфея. У него оказался хорошо поставленный, звонкий голос: позже Тима узнал, что Паламарь до того, как попасть на зону за кражу личного имущества, пел в церковном хоре, а здесь возглавлял кружок лагерной самодеятельности. - Вы слышали, что сказано: «око за око и зуб за зуб». А Я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую... Хан оскалил свои золотые коронки, его приближенные, как по команде, заржали. - Ну что, Дуля, будешь исполнять заповедь Иисуса? - спросил вор в законе, с нескрываемой ехидцей в голосе. - Буду, - ответил Тима и закрыл глаза. Ему в этот момент вспомнились другие слова Спасителя: "Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить за Меня. Радуйтесь и веселитесь, ибо велика ваша награда на небесах: так гнали и пророков, бывших прежде вас.". Тимофей мысленно молился Богу, как и его Искупитель, страдая на кресте: "Отче! прости им, ибо не ведают, что творят”. Он искренне верил, что даже в заскорузлых сердцах уголовников есть Божья искра и что рано или поздно они услышат призыв Господа к покаянию, без которого невозможно спасение. Ни злости, ни ненависти, ни жажды мщения к этим жестоким людям молодой христианин не чувствовал. Пощечины сыпались на него одна за другой. Если он не успевал поворачиваться к своим мучителям другой щекой, то получал дополнительный удар. Лицо его превратилось в сплошной синяк. И тут из глаз Тимофея потекли слёзы. Не боль от пощечин была их причиной, а осознание собственной греховности: издевательства со стороны зэков показались ему заслуженным наказанием за нечестивые поступки прошлого. Хан велел прекратить экзекуцию. Некоторое время в котельной царила гробовая тишина. - Ты знаешь, что мы делаем с теми, кто плачет как баба? Голос криминального авторитета прозвучал в этом жарком помещении, как труба апокалипсиса, возвещающая о начале Божьего суда. Тима открыл покрасневшие глаза. Его щёки буквально горели, точно их жгли раскаленным железом. Он посмотрел на Валиханова. - Мужики не плачут. Если ты - баба, то будешь бабой, понял, нет? Зэки точно ждали этих слов своего босса. Двое из них схватили Тиму и бесцеремонно принялись срывать с него одежду. Он не сопротивлялся, всецело отдавшись на волю Господа. - Можешь кричать, тебя здесь никто, кроме нас, не услышит, - ухмыльнулся Хан, с явным удовольствием наблюдая за действиями своих подручных. Но Тима не кричал. Сжав зубы, он поклялся себе, что выдержит любую пытку. Даже если ему не суждено выбраться отсюда живым. Молча он продолжал молиться Богу: "Не моя пусть будет воля, но Твоя, Господи. В Твои руки я отдаю свой дух, душу и тело. Аминь". Когда Тимофей остался совершенно нагим, его снова заставили стать на колени. - Глаза открой! - рявкнул совсем рядом с ним вор в законе. Тима повиновался и едва не отпрянул: прямо ему в лицо был направлен обрезанный хер Валиханова с похожей на фиолетовую сливу залупой. Тимофею вспомнилось дурацкое выражение: "Половой гигант". Теперь оно приобрело буквальный смысл. Зэки опять заржали. Хан приблизил свой огромный елдак к его губам и несколько раз провёл по ним лоснящейся головкой. После чего отошел обратно к своему импровизированному трону и уселся на него, заложив ногу за ногу. В раскосых глазах смотрящего блестнули зловещие искры. Произошедшее было для Тимофея унизительным, никто и никогда не поступал с ним так. Даже школьные хулиганы, нередко колотившие "сектанта", который никогда не давал им сдачи. Но то, что ожидало его дальше, оказалось намного хуже. Тима почувствовал, как чьи-то сильные руки раздвигают его ягодицы и твердый, горячий член входит в анальное отверстие. Начались болезненные толчки, словно его сажали на кол - об этом виде казни, применявшейся турками-османами, им рассказывали на уроке истории. Потом липкая сперма потекла у него из задницы. Закрыв глаза, он снова заплакал. То же самое с ним по очереди проделали и другие зэки. Насильники заставляли его открывать рот и совали ему за щеку свои влажные, дурно пахнущие детородные органы. Но Тиме теперь было всё равно. После обиды и отчаяния пришла полная апатия и принятие происходящего, как неизбежности. Одна лишь мысль вертелась у него в голове: "Наказание Господне принимай с благодарностью.". Эти слова часто повторял ему отец. Но неужели и за это он должен благодарить своего Бога? Наверное, да... До самого утра Хан и его прислужники издевались над Тимофеем. Напоследок каждый из них помочился на него, уже обессиленного и лежащего на полу котельной. - Вставай, петух, - велел ему смотрящий, когда самим зэкам надоело это жестокое представление. - Теперь твоё место - под нарами, у параши, понял, нет? Ни с кем не здоровайся, ни к кому не прикасайся. Когда прикажут - делай свою работу, убирай парашу, выноси говно, подставляй жопу или соси. Откажешься - зарежем. Понял, нет? - Понял, - ответил Тима, которого теперь называли только его кликухой: Дуля.