Любить назло...

Допрос в отделении милиции длился всю ночь. Тима упорно отказывался называть имя и фамилию своего друга, твердил, что коробка с лекарствами - его, но как она у него оказалась, кто передал ему украденные в психбольнице препараты - молчал. Пришла девушка-дактилоскопист, сообщила, что на коробке обнаружены отпечатки Тимофея Дульского (пальцы его правой руки были испачканы специальной краской), но есть множество других - пока не установленных. А вот на ампулах для инъекций, пачках с таблетками и коробками с капсулами отпечатков подозреваемого нет. Похоже, что их брали и складывали в коробку в резиновых перчатках. - Значит, - Кравец что-то писал в протоколе допроса, когда девушка ушла, - сами препараты ты брал в перчатках, а коробку с ними - голыми руками, да? Тима кивнул: - Да. - Не пудри мне мозги, парень! - Капитан вдруг вскочил с места. - Я начал службу в милиции, когда ты ещё под стол пешком ходил. Насмотрелся на всяких. И ты вовсе не похож ни на вора, ни на наркоторговца. Кого выгораживаешь? Соседа своего, этого чебурека... Саида? Кто он тебе? Сват? Брат? Так ты вроде христианин, сектант какой-то, а он - чурка-мусульманин. Я воевал в Афгане. Знаешь, что они с нашими пленными делали? - Лицо милиционера побагровело от злости. Тима молчал. Он хотел сказать, что Саид не такой, что его семья пострадала от исламистов, но понимал, что это бесполезно: у Кравца свой жизненный путь, видимо, далеко не легкий, он обозлен на всех афганцев, всех мусульман, без разбору. Тиме даже представить себе было трудно, что пережил этот человек на войне... Поэтому спорить с ним он не стал. Кравец заполнил бланк протокола допроса и протянул его на подпись Тимофею. Тот подписал его, даже не читая. - Во дурак! - хлопнул ладонью по столу капитан милиции. - А если бы я тебе твой собственный смертный приговор подсунул, что тогда? Тоже подписал бы? - Угу, - буркнул, закашлявшись Тима. Ему было абсолютно всё равно, что подписывать, лишь бы эта словесная пытка скорее закончилась и ему дали отдохнуть. Знал бы он, что его ждёт в камере, вряд ли так легко взял бы на себя чужую вину... - Ну и чёрт с тобой, блаженный юродивый. Капитан спрятал протокол в папку и вызвал дежурного. Явился совсем молодой милиционер, ровесник самого Тимофея. - Лаврик, отведи его в шестнадцатую. Пусть узнает на себе все прелести тюремного быта. Милиционер повёл Тиму длинным коридором вдоль железных дверей с номерками. Возле одной одной из них он остановился, велел Тимофею повернуться лицом к стене, после чего со скрежетом открыл ее и втолкнул туда будущего узника. В нос молодому человеку ударил отвратительный запах грязи, пота, испражнений и ещё неизвестно чего. Два десятка глаз с двухэтажных нар тут же уставились на новенького. - Мир вам. Тима не нашёл ничего лучшего, как поздороваться с обитателями камеры так, как велел Господь Иисус. "Апостолы тоже сидели в тюрьмах, возможно, даже худших, чем эта", - подумал он. - И тебе не хворать, - раздался хриплый голос откуда-то слева. - Ты кто таков? За что загребли? - посыпались вопросы. - Тимофей Дульский. За хранение психотропных препаратов... - Дури значит? - это уже прозвучало справа. - Паук, это из твоих что ли? - Неа, - ответил тот, кого назвали Пауком: бритый налысо мужчина, на голой груди которого была вытатуирована паутина с огромным пауком-крестовиком. - Я его не знаю. - Дульский? - переспросил ещё кто-то. - Будешь Дуля! Как тебе такое погоняло? Вся камера заржала. - А ну ша все! Иди сюда, Дуля, побазарим. Из самой глубины раздался голос с явным кавказским акцентом. В камере воцарилась тишина. Видимо, говоривший был здесь за старшего. - Иди, иди, Вазген зовет. Кто-то толкнул Тимофея в спину и он пошёл туда, где обитал этот самый Вазген. На отдельных, одноэтажных нарах, словно король на троне, восседал грузный армянин с курчавыми седыми волосами, орлиным, как у всех кавказцев, носом и коротко подстриженной бородой пепельного цвета. Чёрные глаза из-под густых бровей пристально смотрели на Тимофея. - Значит, говоришь, хранение дури? И зачем тебе она? Продать хотел? Или сам балуешься? - Отвечай, когда спрашивают! - квакнул рядом с Тимой низкорослый зэк в матросской тельняшке, чьи руки были изукрашены множеством наколок. - Нет, - коротко сказал парень. - Что - нет? Не балуешься или продавать не хотел? - Вазген вёл допрос, как заправский следователь. Тима закашлялся. - Ты что, туберкулезный? Этот вопрос задал другой заключенный, в серой робе и такого же цвета кепке. Тима отрицательно замотал головой: - Это простуда, ничего страшного. - Так зачем тебе дурь была нужна? - снова спросил Вазген. - Это лекарство. Для матери. Больная она. На минуту в камере снова повисла тишина. - Ладно. Иди пока спи. Потом добазарим. Сиплый, - обратился армянин к одному из сокамерников, - найди ему свободное место. Тот, кого Вазген назвал Сиплым, оказался сгорбленным мужичком с фингалом под правым глазом. Голос у него и вправду напоминал змеиное шипение, раздававшееся откуда-то из самого чрева. - Поди сюды. Щас мы тебя пристроим, Дуля. Тимофей понял, что эта кликуха теперь прочно за ним закрепилась. Ну и пусть. Так даже лучше. У всех заключенных есть погоняла - это он знал. Дуля - ничем не хуже того же Сиплого или какого-то Корявого. Ему указали на нижние нары недалеко от выхода из камеры. На них лежал грязный матрас и рваное темно-синее одеяло с тремя белыми полосками внизу. Это ложе дурно пахло и Тимофей брезгливо поморщился. - Тут до тебя один кент обитал, от армии закосить хотел. Так он сцал под себя. Сиплый хихикнул. Тима лишь вздохнул про себя, мысленно помолился Господу, дабы тот укрепил его, плюхнулся на вонючие нары, поверх одеяла, и провалился в беспокойный сон. Разбудили его на обед, когда двое заключенных притарабанили огомный бак с каким-то варевом, открылось окошко в двери камеры и заключенные начали подходить к нему с алюминиевыми мисками. - Твоя в тумбочке, ложка там же, - сказал Тимофею один из сокамерников. Тарелка и ложка были грязными, жирными, Тима даже не представлял, что из этого и этим вообще можно кушать. В тарелку налили некую субстанцию, по цвету и запаху напоминавшую блевотину. Тима почувствовал приступ тошноты. Но, увидев, что другие сокамерники, за исключением Вазгена и нескольких блатных, жадно поглощают это варево, отважился его попробовать. Вкус этого тюремного блюда соответствовал его цвету и запаху, но делать было нечего: Тима кое-как впихнул его в себя, а куском серого хлеба, по примеру остальных, вытер тарелку и ложку. Воды в кране, торчащем у дальней стены над облупленным умывальником, не было. Уже давно, как сказали собратья по несчастью. Туалетом служила параша - металлическая бочка, отгороженная грязной шторкой. - Дуля, иди, Вазген зовёт, - толкнул Тимофея Сиплый. Армянин и его приближенные как раз заканчивали свою трапезу. На деревянном ящике, служившем импровизированным столом, и газете вместо скатерти были разложены куски копчёной рыбы, остатки жареной курицы, разрезанные головки лука и ломти белого хлеба. У Тимы после тюремного варева непроизвольно заурчало в животе от вида этих деликатесов. - Садись, кушай, - позволил ему вор в законе. - А заодно расскажи, мил человек, свою историю, да поподробнее. Тут малява пришла, что ты не при делах, а берёшь на себя чужой грех. Благородно, но глупо. Получишь по полной программе. А тот, кого ты спасаешь, даже не вспомнит о тебе, скажет: сиди, дурак, пока я сытно жру и с бабами трахаюсь. Да? Слушая Вазгена, Тима как раз выковыривал пальцами из куриного остова куски мяса и закусывал хлебом с луком. В алюминиевой кружке ему подали чифирь - черный, как смола, крепкий чай, заваренный в стеклянной банке с помощью лезвия, прикрепленного к электрическому проводу. Напиток был очень горьким, без сахара, но от него Тимофей немного взбодрился, сердце бешено заколотилось в груди. - Это правда. Он понимал, что врать тюремному авторитету бесполезно. Но и выдавать Саида ему не хотелось. - Кто спиздил дурь и зачем, знаешь? - Догадываюсь. - Ну так скажи следаку, пойдёшь, как соучастник, только за хранение. Получишь минимум, а то и вообще избежишь тюремных нар. Ты ведь сектант, да? Пусть тебя твоя секта на поруки возьмёт: мол, оступился наш брат, исправится. Покайся перед судьями, они это любят. Дадут условно с испытательным сроком. Скажут: "Иди и больше не греши". Цитируя слова Спасителя, вор в законе рассмеялся. Его примеру последовали остальные из его свиты. Тима молчал. Теперь даже угощение от "старшего хаты" не лезло ему в горло. Вазген пристально смотрел на него, ожидая ответа. - Нет, - произнес Тимофей. - Я так не могу. Он мой друг. Почти как брат. У него жена молодая, ребенка ждет. Он сознательно немного приврал, хотя это могло стать правдой в ближайшее время: Лиля выйдет замуж за Саида, примет ислам, будет называться Лейлой, а если уже она беременна, то в положенный срок у них будет дитя. Вазген потер бороду. - Понимаю. Уважаю. Но всё равно дурак дураком. Жизнь твоя. Ломай её, как знаешь. Здесь тебя никто не тронет, если не будешь нарушать наших законов. Слово даю. Тима поблагодарил Вазгена и пошёл к своей лежанке. Потянулись серые, монотонные тюремные будни. Тима потерял им счёт, настолько все они были одинаковыми. Как и обещал Вазген, парня никто не трогал, но погоняло "Дуля" полностью вытеснило его имя. По несколько раз в сутки его вызывали на допрос к следователю, где он либо молчал, либо повторял одно и то же. Имена Саида и его девушки тоже упоминались, но Тима стоял на своём. Кравец злился, понимая, что "сектант" себя оговаривает, а потом махнул рукой, излагая уже отработанную версию: некий гражданин Икс принёс Дульскому на хранение украденные в психбольнице препараты, тот согласился, не зная, что именно находится в картонной коробке. Отказ от сотрудничества со следствием стал отягощающим вину обстоятельством. Даже наличие на коробке отпечатков пальцев Саида Тима объяснил тем, что сам взял эту коробку у соседа по комнате... Никто из родных и единоверцев Тимофея не посещал. Зато появился государственный адвокат который настоятельно уговаривал своего клиента одуматься и рассказать правду, но Тима оставался непреклонен. На суде он выбрал тактику молчания. Защитник пробовал убедить судей, что Тимофей Дульский невиновен, даже искал способ перенести судебное заседание на более поздний срок или добиться для подзащитного психиатрической экспертизы, чтобы признать его невменяемым, но всё было бесполезно. На последнее судебное заседание пришли отец Тимофея, пастор Иван, его старшая сестра с мужем, младший братишка и двое пресвитеров церкви. После оглашения приговора - три года в колонии общего режима, им разрешили короткое свидание. Отец был немногословен. Сказал лишь, что Тимофею следует теперь усердно молиться и каяться, даже если он взял на себя чужой грех. И подарил Библию в черном переплёте. Охранник, наблюдавший за ними, проверил книгу на наличие скрытых тайников с деньгами или наркотиками, даже распорол её зачем-то посредине, а отдав Тиме сказал: - Потом склеишь. Некоторые тонкие листочки при этом едва не вылетели. Сестра передала брату полотняный мешок с продуктами, тоже тщательно проверенный охранником. Младший же братишка ничего не подарил, только пообещал: - Я каждый день буду молиться за тебя. И заплакал. Тима хотел успокоить его, погладить по голове, но охранник рявкнул: - Не положено! И он отстранился от родных и близких ему людей. Пресвитеры же стояли на коридоре и не произнесли ни слова, точно приняли обет молчания. Тима мысленно попросил у Господа, дабы тот оберегал членов его семьи и церковь Христову, а его самого укрепил в этом испытании. На этом всё и закончилось. Тима предчувствовал, что как прежде уже не будет. После зоны он станет другим человеком, не таким, как был до этого. Эта мысль не покидала его и парень даже не знал, насколько она пророческая... Саид с Лилей не пришли. Тима даже не знал, как они, но надеялся, что всё у них и их детей будет хорошо.