Любить назло...

Саид всё чаще оставался ночевать у своей Лейлы (Лили), на занятия приходил заспанным, лекции записывал невпопад и Тиме не раз приходилось выручать его подсказками либо же самому писать его конспекты, чтобы тот имел хотя бы представление о новой теме. Оставаясь один, молодой христианин всё больше углублялся в чтение Библии, но это не приносило ему покоя. Проклятые вопросы о несправедливости и жестокости, царящих в мире, о том, почему Господь не всегда отвечает на молитвы верующих в него, почему не защищает невинных и не карает преступников, бесконечные почему, почему, почему атаковали его со всех сторон, словно разъяренные осы. Тима называл это "огненными стрелами Сатаны", ещё неистовее молился, но они продолжали беспоить его и разрушать веру в любовь и всемогущество Божие. Любовь. После того случая, когда отец застукал его за мастурбацией и пригрозил отрезать детородные органы, это слово имело для него исключительно библейский смысл: любовь к Богу, любовь к ближнему, братская любовь, жертвенная любовь... Любовь к женщине, как и само слово "секс", ранее такое притягательное, а теперь запретное, утратили для него смысл. Что-то сломалось у него внутри, а нелепая смерть его друга Славика подкосила Тимофея окончательно, сделав холодным и бесчувственным ко всему, что имело отношение к "грешной плоти". Когда Саид пытался рассказать Тимофею о своих любовных похождениях, парень резко перебивал его и говорил, что данная тема его совсем не интересует. Афганец изумлялся, а однажды даже сказал, что в исламе он прослыл бы великим святым. Тима грустно улыбнулся ему в ответ: - У нас каждый верующий в Бога и пророка Иисуса (Ису) считается святым. Саид лишь пожал плечами. За время их знакомства и общения Тимофей научился изъясняться словами и терминами, более приемлемыми для собеседника-мусульманина. Он знал, например, что ислам запрещает "придавать Аллаху сотоварищей", что напрямую противоречило христианским учениям о троице и божественности Иисуса Христа, которого мусульмане почитали в качестве одного из пророков, но не как сына божьего. В то же время между двумя религиями было много общего, например - одни и те же персонажи, что в Библии, что в Коране, только имена их произносились несколько иначе: Иисус - Иса, Мария - Мириам, Иосиф - Юсуф, Авраам - Ибрагим, Ной - Нух, Моисей - Муса, Давид - Дауд, Соломон - Сулейман и т.д. В медуниверситете был Интернет и студентам позволяли им пользоваться. Тима скачал оттуда Коран на русском языке, распечатывал по несколько сур на принтере в меру прочтения, и таким образом у него уже была собственная часть священного писания мусульман. Узнав об этом, Саид посетовал, что переводить Коран на другие языки с арабского запрещено. - А как же тогда людям, не знающим арабского, узнать, чему учил пророк Мухаммад о едином Боге? - удивился Тимофей. - Учить арабский. Другого пути нет. Либо слушать проповеди муллы или имама на своём родном языке. - А если мулла с имамом что-нибудь соврут или добавят от себя? - не унимался Тима. - Тогда Аллах их покарает. Такой ответ не вполне удовлетворил его любопытство, поэтому он, уже не показывая своих распечаток другу-мусульманину, продолжал скачивать с Интернета отрывки из Корана на русском. Но параллельно поставил себе цель выучить арабский, в чём Саид с радостью согласился ему помогать. В целом, исламская религия нравилась Тимофею, но когда его сосед по комнате сказал, что обязательным условием её принятия является обрезание крайней плоти, юноша отпрянул. Сам этот обряд, который евреи и арабы совершали над своими мальчиками со времён праотца Авраама (Ибрагима), казался ему варварским. Даже когда он читал в Библии об этом, то никак не мог себя заставить поверить, что сам Бог придумал подобную экзекуцию над половыми органами, как знак посвящения ему. Нет, калечить свой член ему вовсе не хотелось! Сам обряд обрезания представлялся ему несусветной дикостью, никак не согласующейся с современной жизнью. А в один из дней, незадолго до экзаменационной сессии, когда Тима вовсю углубился в конспекты и учебники, а Саид, видимо поглощенный своими мыслями, что-то тренькал на своём музыкальном инструменте "один палка - два струна", в их комнату вошла Лиля в сопровождении ещё одной девушки. - Лейла! - Саид словно ожил, увидев возлюбленную. Поздоровавшись с парнями, подруга Лили представилась: - Жанна. Тим оторвался от толстой книги с пожелтевшими страницами, взглянул на эту Жанну и обомлел: он узнал в ней ту самую девушку, старшую из четырех нагих купальщиц, за которой подглядывал, спрятавшись в камышах на своём острове, которую потом напугал своим видом, выскочив из зарослей, и которая потом пришла к нему в видении во время мастурбации... Как он хотел тогда к ней притронуться, ощутить ладонью горячее, влажное тело. И вот она тут, прямо перед ним! Невероятно. Вот и не верь после этого в чудеса. Жанна была одета во всё черное: тонкую блузочку, под которой вовсе не угадывался лифчик, кожаную курточку на заклепках и кожаные же брюки. Но самым удивительным для Тимофея было не это. На цепочке из белого металла, с изящной шеи прямо на грудь ей свисал кулон в виде перевернутой пятиконечной звезды, заключенной в круг. Тима знал, что это знак сатанистов. Жанна пристально на него посмотрела: лицо этого юноши показалось ей знакомым, но она никак не могла вспомнить, откуда? - Мы раньше не встречались? - спросила она, приближаясь к столу, за которым он занимался. Тима ощутил дрожь во всём теле. Неужели его юношеская фантазия сбудется и он сможет прикоснуться к этой... Дьяволице? От самой этой мысли ему стало не по себе. Парень пытался в уме сложить из отдельных слов хоть какую-то молитву, чтобы Господь избавил его от этого искушения, но ничего, кроме "отче наш" не получалось. - Возможно... - еле выдавил он из себя, когда Жанна уже находилась почти впритык к нему и пряный запах её духов начал кружить ему голову. - Странно, - произнесла девушка, усаживаясь на соседний с ним стул и заложив одну прелестную ножку в полусапожке на высоком каблуке за другую. - Меня не покидает странное ощущение, будто мы с тобой уже давно знакомы. Вот только не припомню, где и когда мы с тобой могли видеться? Тима молчал, не в силах оторвать свой взор от этого прелестного создания, сотворенного то ли Богом, то ли самим Дьяволом, чтобы совратить его бессмертную душу и ввергнуть её в геенну огненную, где будет плачь и скрежет зубов. Юноша лишь пожал плечами ей в ответ. Тогда Жанна решила сменить тему, явно не желая отставать от парня, который ей чем-то показался знакомым. - Лиля мне рассказывала, что ты изучаешь Библию. Это правда? - Да. И ещё Коран, - зачем-то ляпнул Тимофей и тут же прикусил себя за язык. Саид при этом улыбнулся, но ничего не сказал. - Интересно... - протянула нараспев девушка, при этом глаза её сверкнули, как у кошки. - Я тоже её в детстве читала. И не только. Ещё журналы всякие, книжечки с картинками, брошюры. Мои родители - Свидетели Иеговы. Они вдалбливали в мою голову эти еврейские сказки с малолетства, таскали на свои скучные собрания, заставляли ходить с ними проповедовать на улицах и по домам, всё время молились. А в меня от этой мути буквально черти вселялись: старалась делать им назло. Теперь, конечно, об этом жалею. Малая была, глупая... Жанна говорила об этом с нескрываемой горечью в голосе. - А что с ними случилось? - поинтересовался Тима. Ему показалось, что девушке просто надо выговориться. - Погибли. Теракт в самолёте. Они как раз летали на какой-то там конгресс за границу, уже не помню, куда, а на обратном пути их взорвали исламисты... - И тут же осеклась: - Саид, тебя это не касается, ты нормальный мусульманин и не стал бы убивать невинных людей. Правда же? Афганец кивнул: - Моя семья покинула родину из-за таких же шакалов. Талибан, слышала? Отец был офицером полиции. Его казнили талибы. Мама, две мои сестры и я спаслись. Красный полумесяц нас вывез из страны. В комнате повисла гнетущая тишина, которую снова нарушила Жанна: - Вот скажи мне, - обратилась она к Тимофею, - почему Бог допустил такое с моими родителями? Они ведь верили в него, служили ему, меня хотели воспитать в том же духе. И тут - раз! Всё. Их больше нет. Как меня учили: мертвые спят сном смерти, ожидая воскресения. Ты тоже так считаешь? - Не совсем, - ответил Тима. - Мы верим в загробную жизнь и бессмертие души, а Свидетели Иеговы это отрицают. - Чушь, - перебила его Жанна и её глаза снова сверкнули. - И то и другое. Ерунда. Мёртвые - мертвы. Их больше нет. И не будет. Никогда. Нет ни рая, ни ада, не будет и воскресения. Мы умираем навсегда. Поэтому нужно брать от жизни всё, что можешь, по максимуму, потому что после смерти уже не будет ни-че-го! - последнее слово она произнесла по слогам. А потом вдруг: - Кстати, а кто это "мы"? Лиля говорила, ты в какой-то секте и твой папа там главный. Это правда? Тима вдруг ощутил себя экзотической зверушкой в лаборатории, которую хотят изучать с помощью скальпеля и микроскопа. Но всё же ответил: - Во-первых, не секта, а церковь. Это Свидетели Иеговы или мормоны - секты, а мы - евангельские христиане, живём так, как написано в Новом Завете. Ветхий тоже читаем, как историю израильского народа и его взаимоотношений с Богом, но главные для нас - четыре Евангелия, Деяния апостолов, послания Павла, Иакова, Петра, Иоанна и последняя книга Библии - Откровение или Апокалипсис. Отец мой - пастор нашей общины, есть ещё пресвитеры - его заместители, и диаконы - помощники. Кроме нашей есть и другие церковные общины в других сёлах и городах. Все они зарегистрированы и действуют вполне легально, согласно действующему законодательству... Девушка улыбнулась, слушая его вдохновенную речь, а потом достала из кармана сигарету, зажигалку и закурила. Тима отмахнулся от сизого дыма и закашлялся. - У нас не курят, - строго произнёс Саид. - Ну извините. Жанна наслюнявила кончики пальцев и потушила сигарету, но не выбросила её, а спрятала обратно в коробку. - А сам то ты откуда? - снова спросила она у Тимофея. - Из Калиновки. "Слово - не воробей, вылетит - не поймаешь", - вспомнил он старую мудрую пословицу, когда понял, что прокололся, но было уже поздно. Глаза Жанны округлились, она снова уставилась на собеседника, точно пытаясь увидеть у него на лбу тайный знак. - У вас там ещё озеро есть, да? Тима почувствовал, как его спина взмокла, покрывшись холодным потом. "Ну всё, конец, теперь она расскажет, что видела меня голым и я пропал", - пронеслось у него в голове. - Да. Голос парня охрип, точно он объелся мороженым. Но Жанна вдруг приветливо улыбнулась ему и промолвила: - Красивые там у вас места! Пару лет назад я с двумя младшими сестричками и их школьной подругой отдыхали там. Красота! Вода - теплая, как парное молоко, можно с утра до вечера купаться. Тима тут же вспомнил всех четверых девушек на острове, за которыми тогда подглядывал и которых так по-глупому напугал. Щёки его покраснели, а кончики ушей вообще начали гореть, как в огне. Жанна это заметила. - Тебе что, плохо? - Д-да, дышать тяжело. С этими словами Тима выскочил на коридор и побежал по ступенькам вниз, на улицу, подальше от всей этой компании, от Жанны, которая явилась к нему, словно призрак прошлого. На крыльце общежития он жадно вдыхал воздух, точно рыба, выброшенная на берег. Сердце бешено колотилось в груди, как тогда, когда он бежал в одних шортах и футболке со своего Таинственного острова домой. Знакомый запах духов и чьё-то горячее дыхание рядом вывело его из оцепенения. Снова эта Жанна! Не будь он христианином, послал бы её... по известному адресу. Девушка коснулась пальцами с выкрашенными в черный цвет ногтями его плеча и юноша весь съежился, точно его снова стеганули крапивой по голой заднице. - Я ведь тебя узнала, - прошептала она ему на ухо, едва не касаясь губами мочки. - Это ты тогда... - Да, я, - не дал ей договорить Тима, поворачиваясь и глядя девушке прямо в глаза. - Что, выдашь меня? Ну же, давай, опозорь меня перед всеми... В его голосе было столько отчаяния, словно эта Жанна собиралась принести его в жертву Молоху или Ваалу. Она же только улыбнулась, снова достала недокуренную сигарету, чиркнула зажигалкой и выпустила вверх струю дурно пахнущего дыма. - Дурачок. Жанна как-то совсем по-матерински или как старшая сестра погладила его свободной рукой по волосам. - Никому я тебя не выдам. Пусть это будет нашей маленькой тайной. Окей? И лукаво прищурилась. - Окей, - выдохнул с облегчением Тима. Кажется, опасность разоблачения миновала. - А ты мне тогда понравился, хоть я и видела тебя мельком, - вдруг призналась девушка. - Жаль что малые, Настюха с Галей, да ещё Ксюха, Галина школьная подруга, тогда крику наделали. Что мне оставалось? Побежала вслед за ними. Потом ещё долго пришлось уговаривать, чтобы они никому, особенно нашей бабушке, ничего не рассказывали. Бабуля у нас той ещё закалки - коммунистка со стажем, даже после развала союза свой партбилет сохранила. Уж она бы точно кому-то донесла, стукачка кагэбистская. Жанна снова затянулась сигаретой. - Ты мне тоже... Это. Понравилась, - запинаясь, проговорил Тима. - Правда? - глаза девушки опять по-кошачьи сверкнули, а губы растянулись в изумительной улыбке, обнажив ровные белые зубки. - Правда, - кивнул он. - Ты хочешь меня? - вдруг спросила Жанна и юноша буквально опешил от такого прямолинейного вопроса. - Нет, нет, мне нельзя, - он попятился назад и, споткнувшись, рухнул в колючий куст на газоне возле общаги. Девушка подала ему руку, чтобы помочь подняться, но он сам вскочил на ровные ноги и каким-то неестественно высоким голосом закричал: - Прочь, прочь от меня, Сатана, ты - искушение мне на погибель! Господи, помилуй меня грешного... Жанна смотрела на весь этот цирк с явным сожалением, лишь кивая укоризненно головой с роскошной копной волос, которые теребил налетевший ветерок. - Ладно, ладно, не бойся, не собираюсь я тебя насиловать. - В её голосе теперь слышался едкий сарказм. - Забудь. Ничего я тебе не говорила и ни о чём не спрашивала. И вообще меня тут не было, понял? Можешь дальше штудировать свою Библию, пока совсем не свихнешься. Сектант грёбаный. Потом сам жалеть будешь, да поздно. Прощай. С этими словами она швырнула сигарету в мусорник, достала из кармана мобильник-жабку зелёного цвета, украшенный стразами, набрала номер и вызвала такси. Сев в подъехавшую машину, Жанна укатила прочь. Навсегда. Больше Тима её никогда не видел. Да и не искал с ней встречи. Наоборот, пытался вытравить из памяти её образ, пока он не превратился в некое размытое пятно, без определенных очертаний.