Любить назло...

Продолжение воспоминаний... Пастор Иван Дульский, будучи человеком консервативных взглядов, сначала негативно отнёсся к подарку одноклассника его сына. Но потом, не найдя в трубке с кнопками и экраном, ничего греховного, махнул рукой: мол, ладно, пользуйся, чему Тима был несказанно рад. Он теперь почти каждый день созванивался со Славиком, спрашивал, как у того дела, рассказывал о своих. Это было так здорово: слышать на ухо голос друга, находящегося сейчас далеко... Вот и сегодня Тима спешил домой, чтобы, сняв с зарядки телефон, рассказать Славику такое, от чего просто дух захватывало, в голове, словно пчелиный рой, жужжали всякие греховные мысли, а сердце колотилось, точно детская погремушка с шариками внутри. Был жаркий июльский день. Летние каникулы, самая счастливая пора для школьников. На озере, где община евангелистов проводила водные крещения новых членов церкви, у Тимофея был собственный Таинственный остров - почти как у капитана Немо из романов Жюля Верна. Правда, называть островом этот крохотный клочок суши, отделенный от берега узким проливом и полностью поросший камышами, было трудно, но всё же. Здесь Тима мог спокойно уединяться среди высоких зелено-желтых стеблей и, лежа на специально принесенном сюда тряпье, смотреть в небо, наблюдать за парящими в вышине птицами и за облаками, плывущими куда-то вдаль, возможно, к самому Богу в его рай. В такие часы и минуты, пролетавшие почти незаметно, мальчик любил помечтать о будущем или поразмышлять о духовных вещах, например, над отрывками из Библии или словами из проповеди. Самое странное, что сельские рыбаки этот островок полностью игнорировали, предпочитая рыбачить с деревьянных лодок. Возможно, клёв здесь был плохой, а, быть может, просто считали его болотистыми зарослями, торчащими из воды. Для Тимофея это было совсем не важно. Главное, что никто его тут не беспокоил. А с недавних пор у парня появилось новое увлечение: осторожно, оглядываясь по сторонам, чтобы не попасться на глаза односельчанам, раздеваться догола и купаться в чём мать родила. Это было намного приятней, чем в узких плавках, всё время натиравших его в паху, или матерчатых трусах, которые набирали в себя воды, как губка, становясь тяжелыми, их потом приходилось выкручивать и сушить на Солнце. Но сегодня произошло событие, помешавшее его планам. Переплыв небольшой пролив между берегом озера и островом, Тима неторопливо стал пробираться через заросли по уже протоптанной им же тропинке. И тут его внимание привлек плеск воды и звонкий девичий смех, а так же несколько тоненьких голосов, доносившихся с той стороны острова, где он сам любил купаться. Там была небольшая отмель и немного песка, как раз достаточно, чтобы порезвиться в своё удовольствие. Тихо, чтобы не вспугнуть озерных русалок, парень по одному стеблю раздвигал камышовые джунгли. И тут его взору предстала картина, заставившая сердце биться быстрее, а тело замереть в позе статуи. Четыре девчушки разного возраста - старшей явно было больше шестнадцати лет, судя по выпуклостям её сверкающего в солнечных лучах тела, а младшая была ровесницей самого Тимы, хоть и совершенно ему не знакомая - плескались на мелководье абсолютно голыми! Это он заметил сразу. Девочки бегали одна за одной, бросались в воду и яростно колотили по ней ногами, брызгали друг на дружку и при этом весело смеялись. Они были прекрасны и счастливы. Вид обнаженных, округлых девичьих ягодиц и того, что находилось у каждой из них ниже пупка, а у старшей ещё и грудь, почти как у взрослой женщины да ворох светло-русых волос в интимной области, вызывал у Тимофея восхищение и дрожь в онемевшем теле. Самые развратные фантазии, навеянные книгами о сексе, эротическими журналами и порнофильмами, которые показывал ему Славик, проносились в его воспаленном мозгу и будоражили странные желания. Нет, конечно же Тима понимал, что ни о каком сексе, тем более - с малолетками, речи быть не может: всё-таки христианское воспитание, заповеди и евангельские догмы, вбитые в него строгим отцом, служили для юноши сдерживающим фактором и тем барьером, который нельзя переступать. Желание молодого человека было несколько другим: самому раздеться догола и присоединиться к этим незнакомым девочкам в их забавах. Ни о каком стыде или стеснении речи не могло и быть: раз они купаются здесь голышом, то почему ему нельзя? Пусть посмотрят на него, такого же обнаженного, как и они, и на его успевший подрости писюн, вставший по стойке "смирно" и нацеленный, как острие копья, в их сторону: вдруг они такого ещё никогда не видели? Впрочем, нет: та, что постарше, наверное, видела. А вот младшим будет интересно. Не долго думая, Тима стянул с себя черные с красной полоской плавки, бросил их в заросли и вышел к девочкам. Та, что первой увидела голого парня, появившегося словно ниоткуда, его ровесница, дико завизжала, как будто из густых джунглей к ним вышел голодный африканский лев. Другие, бросив свои игры в воде, тоже хором закричали и кинулись врассыпную, в спасительные заросли, где, по всей видимости, была спрятана их одежда. Повинуясь то ли страху, то ли инстинкту самосохранения: мало ли что взбредёт им в головы? - Тима тоже побежал в камыши, даже забыв, где бросил свои плавки. Ну и Бог с ними. У него ещё есть синие шорты с белой футболкой, которые он припрятал на берегу озера. С противоположной стороны острова послышался рёв моторной лодки, на которой, видимо, приплыли для отдыха юные прелестницы. Соблазнительницы. "Значит, они не здешние, возможно, из другого села или даже приезжие из города", - подумал про себя Тима. Это немного успокаивало: о его выходке вряд ли кто-то узнает. Не будут же эти девки всем и каждому рассказывать, что купались голышом? Переплыв узкий проливчик, Тима наскоро оделся и побежал домой. Увиденные им сегодня обнаженные девочки мелькали в его воображении, не отпуская ни на миг, а возбужденный член тёрся во время бега о плотную ткань шортов, норовя выскочить из ширинки на пуговицах. Добегая до дома, Тимофей немного сбавил темп, чтобы отдышаться. Прелестные создания, увиденные им сегодня на острове, ни на миг не покидали его разум. Он не мог думать ни о чём и ни о ком другом. Даже о Боге и спасителе Иисусе... Тима остановился у высокого дощатого забора, сжал кулаки у груди и закрыл глаза, чтобы помолиться Господу, дабы он отвел от него это дьявольское искушение. Сколько времени он так простоял - неизвестно. Наваждение, казалось, отпустило его. Тима облегчённо вздохнул, открыл калитку и вошел на территорию их дома. Пройдя по выложенной каменными плитами тропинке среди роз, тюльпанов и гладиолусов, которые в их саду выращивала мама, парень хотел уже было войти в дом. Но тут начался знакомый зуд, свербёж в головке члена, который, как назло, начал сам по себе твердеть и становиться горячим, касаться узкой щели между пуговицами ширинки шортов, словно просясь: "Ну выпусти меня на свободу, мне здесь жарко, душно и тесно...". Тиму всего передернуло. Дожился! Уже его собственный писюн с ним разговаривает. Не хватает только начать ему отвечать. Тогда точно все решат, что он свихнулся на сексуальной почве. Кстати, а кто эти "все"? Он никому ничего не расскажет. Разве что Славику и то по телефону. Желание почесаться в "залупе" (так мальчишки между собой называли головку члена, Тима не раз слышал это слово в их разговорах) становилось всё сильнее, всё невыносимее, сам его "срамной уд", казалось, раскалился до красна. В области ширинки образовался довольно таки внушительный бугорок (Тиме он показался размером с Эверест), а между небольшими пуговицами уже предательски проглядывала розоватая кожа. Надо немедленно что-то с этим делать! Нельзя чтобы родители, сестра или брат увидели его с таким стояком: что они тогда о нём подумают? "Надо сосредотачиваться на духовном, а не на телесном, ревностно молиться и гнать прочь от себя греховные мысли, дабы не впасть в искушение Сатаны!" - вспомнились ему слова из отцовской проповеди, услышанной ещё в детстве. А он-то как раз сегодня впал в это искушение, заглядевшись на обнаженных девочек, даже немного согрешил, когда выскочил к ним, словно папуас из джунглей, тоже совершенно голый, с торчащим, как нос Буратино, членом. Что они о нём подумали? Маньяк? Насильник? Слово "папуас" напомнило Тиме, как они со Славиком бегали нагишом друг за другом, из комнаты в комнату в его доме, играя в этих самых дикарей. Он уже не бежал, а буквально летел, цепляя ногами какие-то кусты и траву, в направлении деревьянного сортира, расположенного в десятке метров за их домом. В отличие от аккуратного кирпичного туалета, где он справлял нужду и даже дрочил иногда, находясь в гостях у своего лучшего друга, этот нужник, сбитый кое-как из посеревших от времени досок и накрытый сверху проржавевшей бляхой, уютным назвать было нельзя. Его тошнотворная вонь и полчища мух всегда вызывали у Тимофея желание выблевать из желудка всю непереваренную пищу, вместо того, чтобы испражниться другим способом. Садясь на неровную дыру, вырезанную в дощатом насесте, Тима всегда опасался, что сейчас оттуда, из зловонной бездны, выползет либо змея, либо какой-то ядовитый жук, либо вылетит разъяренная оса и ужалит его в самое незащищенное место. Поэтому поход по нужде всегда был для него испытанием на прочность. Младшему же братишке позволяли писять и какать прямо в траве за туалетом, чтобы не травмировать его детское сознание. Тиме, когда он был в его возрасте, подобных вольностей не позволяли. Более того: самым страшным наказанием для него был не отцовский ремень, а заточение в этом самом сортире на несколько часов, пока он "искренне не раскается и не осознает всю тяжесть своего поступка". Тима остановился на полпути. Нет. Сюда он не пойдет. Вонь и мухи перебьют ему всё удовольствие от мастурбации. Нужно найти более приятное место. Он оглянулся по сторонам, точно путешественник, забывший компас. Вдали, за сортиром, желтели головки подсолнухов на высоких стеблях, ещё дальше виднелись заросли кукурузы и топинамбуров. Вот! Самое то. Тима стал пробираться сквозь этот лес, некоторые подсолнухи были его роста и даже выше. Выбрав между ними небольшой участок, на котором вполне удобно было расположиться и заняться приятным делом, он огляделся по сторонам и, не заметив ничего подозрительного, расстегнул шорты, которые тут же упали к самим его ступням и пяткам, и посмотрел на свой член. Тот вытянулся во всю длину, словно солдат в строю. У основания его писюна и на яйцах уже кудрявились небольшие волоски, что тоже радовало подростка. Не каждый его ровесник мог этим похвастаться. Да никто особо и не хвастался, если на то пошло. Это так, Тима сам себе придумал. Прищурив глаза и вспоминая сегодняшних купальщиц, мальчик дополнил эту картину собственными фантазиями: как он выходит к ним, а они не визжат, не кричат, не разбегаются, а, наоборот, с интересом разглядывают его целиком, после чего приглашают в свой круг и он играет с ними в воде, голый и счастливый... Руки сами собой потянулись к гениталиям. Левой он мастурбировал свой член, двигая взад-вперед крайнюю плоть на покрасневшей головке, а правой ласкал самого себя в паху, по яичкам и чуть выше члена. В какой-то момент ему привиделось, что самая старшая девочка, длинноногая красавица со светло-русыми, длинными волосами и очень красивой упругой попкой, взяла его за руку и позволила потрогать себя, проводя его ладонью по своей роскошной груди с розовыми сосками, потом ниже, по животику к лону и наконец... Ох! Когда Тиме показалось, что его пальцы, пробираясь сквозь похожие на пшеничный сноп, курчавые волоски уже готовы прикоснуться к тому самому интимному сокровищу, которое он видел только в книжках, журналах и фильмах, горячая струя его семени фонтаном брызнула на ближайший подсолнух, а остальное растеклось по пальцам левой руки. Несколько мгновений, казавшихся вечностью, Тима испытывал воистину райское блаженство. "Если в раю тоже так хорошо, я обязательно в него попаду..." - мелькнула неожиданная мысль, которую тут же прервала резкая и жгучая боль в ягодицах. Удар свежевырванной крапивой ни с чем невозможно было перепутать. Мальчик испугался и весь сжался в комок, а неумолимая крапива продолжала хлестать его по голой заднице, спине и ногам. От страха он зажал в ладонях свой член и яйца, чтобы безжалостный мучитель, кем бы он ни был, не обжёг и их. - Вот, значит, чем ты занимаешься в свободное время, вместо того, чтобы изучать священное писание и молиться Господу! - прозвучал совсем рядом, точно гром небесный, голос отца. - А ну повернись ко мне лицом, хочу видеть твои бесстыжие глаза! Тима повиновался. Ноги его были полусогнуты в коленях, спина, ягодицы, бедра и голени горели огнем, а руки, испачканные следами "рукоблудия", всё так же прикрывали от неминуемой беды гениталии. С ужасом Тимофей взглянул на отца, который теперь был больше похож на отца небесного в гневе его. Пастор Иван отбросил ставший ненужным букет крапивы и в его правой руке сын увидел острый, как бритва, нож - тот самый нож сапожника, которым папа ровнял каблуки и подошвы, ремонтируя обувь. - Убери руки! - скомандовал он. Но Тиму словно парализовало. Он еще крепче сжал свои срамные органы руками, точно это могло их защитить от жестокой расправы. - Ты что, оглох? Руки убери, я сказал! Мальчика всего трясло от страха и беспомощности, он прекрасно понимал, что с ним может произойти сейчас. И это было страшнее самой смерти! Даже страшнее озера огненного, горящего серой... Руки, словно плети, повисли вдоль тела, в них не осталось больше сил для сопротивления, а всё естество Тимофея пронзил животный ужас. Неужели это происходит с ним наяву, а не в кошмарном сне? Пастор Иван с каким-то нескрываемым интересом рассматривал половые органы своего сына, который из мальчика превращался в мужчину. - Знаешь, что я сейчас могу с тобой сделать? - строго споосил он. Тима лишь обреченно кивнул в ответ. Слёзы в два ручья потекли у него из глаз. - Ещё раз поймаю тебя за непотребным занятием, сам лично отрежу все твои орудия греха и брошу их на съедение собакам! Ты понял меня? Пойдешь ко святому водному крещению, как эфиопский скопец из Деяний апостолов. Но в моём доме не будет грехов Онана, творившего подобное зло перед Господом. Пауза после этих грозных слов была мучительно долгой и пастор Иван не спешил менять гнев на милость. - Прости, папа... - еле выдавил из себя его сын. - Не у меня ты должен просить прощения, блудодей, а у Господа Иисуса Христа, пролившего свою кровь за твои грехи на кресте Голгофы! Быстро одевайся и пошли молиться. Если искренне покаешься, быть может, любящий и милосердный Бог отвернет от тебя наказание...

***

Именно этот случай из далекой юности вспомнил Тима во сне, после прочтения книги "Песнь песней". Только девушка в его нынешнем видении была похожа на библейскую Суламифь. И ещё кое-что вспомнил Тимофей. После того случая отец забрал у него мобильный телефон и он несколько месяцев не мог пообщаться со Славиком. Зато пастор Иван быстро освоил этот гаджет и часто им пользовался, когда нужно было с кем-то пообщаться по делам церкви. Закончилось лето, наступила осень, снова учёба, только за одной партой с Тимой теперь сидела высокая худая девочка по имени Анжела - староста их класса. Октябрь в том году выдался холодным и дождливым. Тимофей вернулся домой весь мокрый и с грязью на ботинках. Он ожидал, что отец заставит мыть их, но старший Дульский вдруг сказал ему: - С твоим бывшим одноклассником случилась беда. Звонила его мама... Тима похолодел от ужаса. Славик! Что с ним? Всегда строгий папа сегодня был каким-то подавленным, явно сопереживая сыну. Он протянул ему мобильник: - Перезвони по его номеру. Сам всё узнаешь. Тима дрожащими пальцами нашел в телефонной книге номер Славика и нажал кнопку вызова. После долгих гудков ответила заплаканная женщина. Мать Ярослава поведала, что лучшего друга Тимы поздно вечером в подворотне прирезали наркоманы за то, что он отказался отдавать им деньги и этот телефон. Деньги они всё же забрали, а телефон Слава зажал в руке так крепко, что даже приехавшие на место происшествия врачи еле разжали его пальцы. На следующий день этих отморозков поймала милиция: они бросили окровавленный нож в кусты, даже не вытерев отпечатки своих пальцев: видимо, дурь была им важнее собственной безопасности. Но Славик умер в больнице, не приходя в сознание. Последним номером, по которому он пытался дозвониться, был номер Тимофея. Отец подтвердил, что вчера вечером был один пропущенный звонок, которого он не услышал, потому что готовился к собранию и выключил звук в телефоне. Боль утраты, события на острове и угроза быть кастрированным двумя месяцами ранее, стали для юноши тем ударом, от которого он долго не смог оправиться и который повлиял на всю его дальнейшую жизнь. Слово "секс", ранее манившее его своей таинственностью и волшебством, превратилось для Тимы в запретный плод, который нельзя трогать, дабы не превратиться в эфиопского евнуха. Юноша взрослел, школьные друзья всё чаще и открыто затрагивали в разговорах интимную тематику, по рукам гуляли порнографические журналы и карты с более откровенными изображениями, чем то, что Тима видел в доме у Славика, но молодой христианин сторонился всего этого, как проказы. Он избегал подобных разговоров, ни с кем более не сближался, всё больше и больше замыкаясь в себе. Некоторые девушки из их школы откровенно с ним заигрывали, флиртовали, приглашали на вечеринки, но Тимофей лишь отмахивался: мол, извините, дома полно работы, некогда. Поползли даже слухи, что "сектант" чем-то серьезно болен. Тима этих слухов не подтверждал, но и не опровергал. В конце концов, многие его ровесники и ровесницы решили, что "в секте ему промыли мозги, зазомбироваали и закодировали, поэтому он теперь и не мужчина вовсе, а биоробот". Тимофея такие фантастические версии откровенно потешали и он даже стал подыгрывать "конспирологам", когда вместо ответа на какой-то неприличный вопрос просто и тупо цитировал Библию. Священное писание, к удовольствию его отца, пастора церкви, видевшего в сыне своего преемника, превратилось для Тимы в главную настольную книгу. Закончив делать уроки, он мог часы перечитывать и зазубривать наизусть какой-нибудь отрывок из Нового Завета или Псалмов, чтобы потом над ним размышлять, ища некий скрытый смысл.