По ту сторону двери

Шестнадцать ноль-ноль. Время, выжженное на внутренних часах тревоги. Час до её прихода. Час на то, чтобы подготовиться к выходу в мир, который кажется таким же враждебным и громким, как стройплощадка в семь утра.       Я не просто одеваюсь. Я провожу ритуал облачения в доспехи. Свитер. Тёмно-серый, грубой вязки. Он должен быть тяжёлым, чтобы придавливать меня к земле, не давая унести ветрам паники. Он должен скрывать всё: острые углы ключиц, дрожь в плечах, то, как рёбра выпирают под тонкой кожей. Я натягиваю его через голову, и мир на секунду гаснет, превращаясь в шерстяную, душную тьму. Я задыхаюсь — не от ткани, а от предчувствия. Джинсы. Самые тёмные, почти чёрные, поношенные на коленях. В них я менее заметна. Они — камуфляж. Кнопка впивается в низ живота, оставляя красный полумесяц — привычная, почти успокаивающая боль. Реальность. Куртка. Чёрная, джинсовая, старая. Её главное достоинство — карманы. Глубокие, как колодцы. В них можно утопить кисти рук, сжать в кулаки всю свою ненависть и страх, и никто не увидит, как они трясутся. Теперь — снаряжение. Я опустошаю сумку на стол, вытряхивая крошки прошлых выходов, обрывки чеков, пыль. Проверяю всё, как сапёр мину. Телефон. 78% заряда. Хватит. Он — спасательный круг. Если станет плохо — я смогу сделать вид, что говорю по нему, прислониться к стене, закрыть глаза. Ключи. Две пары. Одни — в карман куртки. Другие — в потайной карман сумки. Паранойя? Нет. Осторожность. Кошелёк с деньгами. Наличные. Чтобы не говорить с кассирами. Чтобы просто бросить купюру и бежать. Пластырь. Один, на всякий случай. Если натрёт ногу или… или если понадобится отвлечь себя иной, более острой болью. Я кладу всё обратно в строгом порядке. Телефон — слева. Кошелёк — справа. Ключи — в среднее. Самое главное — карманы куртки. Правый: перцовый баллончик. Холодный, гладкий цилиндр. Я не представляю, как смогу им воспользоваться. Мысль о том, чтобы поднять руку, нажать на кнопку, целиться — абсурдна. Он не оружие. Он — оберег. Символ того, что у меня есть выбор. Что я могу хоть что-то контролировать. Пусть даже иллюзорно. Левый: таблетка. Завёрнута в фольгу, чтобы не затерялась. Белая, крошечная, как зёрнышко. Экстренное успокоительное. На самый крайний случай. Если мир начнёт рушиться, если почва уйдёт из-под ног, если сердце взорвётся в груди — она будет там. Последний якорь. Само её наличие в кармане слегка ослабляет удары сердца о рёбра. Пока что.       Шестнадцать сорок пять. Я готова. Выгляжу как обычный человек. Слегка бледный, может быть, немного уставший. Никто не увидит цирк, который происходит у меня внутри. Никто не разглядит панику, бьющуюся под слоями хлопка и денима. Я подхожу к двери и припадаю к глазку. Коридор пуст. Я считаю трещины на штукатурке противоположной стены. Одна, длинная и две, поменьше, перекрещиваются. Сердце — глухой, частый барабанный бой за тонкой грудной костью. Дыхание сбивается.        — Это ошибка. Полная, абсолютная, идиотская ошибка. — шикаю я на деревяшку, — Я не могу. Я не выйду. Я не смогу дышать этим воздухом, полным чужих взглядов. Скажу, что заболела. Пошлю смс. «Лесли, прости, у меня мигрень». Она поймёт. Она всегда понимает. Но Марта. Её тихий, настойчивый голос в голове: «Маленькие шаги, Дженис. Самые маленькие. Выйти на пять минут — уже победа». Этот шаг кажется мне не маленьким. Он кажется шагом перед расстрельным взводом. Я чувствую холод приклада у затылка. Это просто ветер из-под двери.       Семнадцать ноль-ноль. Я замираю, вжавшись лбом в холодную дверь. Каждая клетка тела кричит, чтобы я отступила, отползла назад, в безопасную, вонючую, знакомую темноту своей берлоги. И тут — шаги. Быстрые, уверенные, с лёгким подпрыгиванием. Я узнаю их из тысячи. По ним можно ставить бодрый рок. Я отскакиваю от двери, как ошпаренная. Сердце теперь колотится где-то в горле, грозя выпрыгнуть. Дзынь-дзынь! Звонок режет тишину квартиры, как нож. Я делаю глубокий, дрожащий вдох. Правой рукой нащупываю в кармане холодный цилиндр баллончика. Левой — крошечную таблетку в фольге. Маленькие шаги. — Надо. Я поворачиваю ключ. Щёлк. Отодвигаю цепочку. Звяк. Берусь за ручку. Ладонь влажная. Я открываю дверь. На пороге — она. Лесли. Сияющая, как новенький пятак. В яркой куртке, которая кричит на всю вселенную, с растрёпанными каштановыми кудрями и щедрой улыбкой до ушей. От неё пахнет жвачкой, духами с ванильными нотками и чистой, неотразимой жизнью. — Джен! — она падает на меня, обнимая так, что у меня перехватывает дух. Её объятие тёплое, крепкое, безусловное. — О, ты вышла! Я так рада! Я стою столбом, мои руки безвольно висят по бокам. Я не могу поднять их, чтобы ответить на объятие. Вся моя энергия уходит на то, чтобы просто стоять и не позволить ногам подкоситься. Её яркость бьёт по глазам, её голос громко звенит в ушах, привыкших к тишине. Контраст оглушает. Она — вся вовне. Я — вся внутри, сжавшаяся в крошечный, испуганный комок. Она — это громкий смех, широкие жесты, блеск в глазах. Я — это тихий ужас, спрятанные в карманах кулаки и счетчик шагов до дома. — Ну что, пошли? — она отпускает меня, но её энергия продолжает вибрировать в воздухе. — Я знаю, куда мы сходим! Там такие кексы, ты обалдеешь! Она уже разворачивается, готовая вести за собой. Я делаю свой первый шаг через порог. Нога ватная, не своя. Он кажется не шагом вперёд, а падением в бездну. — Ошибка. Ошибка. Ошибка. — стучит в висках кровь. Но я делаю второй шаг. Потом третий. Я следую за её оранжевой курткой, как за спасательным маяком в слишком громком, слишком ярком, слишком огромном мире.       Воздух снаружи ударил по лицу — холодный, влажный, пропахший смертью октября. Не смертью в прямом смысле, а смертью зелени, смертью тепла, гниющими листьями под ногами и едким дымом из чьей-то трубы. 2 октября в Юджине — это не золотая осень из открыток. Это грязно-серое небо, нависшее низко, как потолок в склепе, и мокрый асфальт, в котором отражаются огни машин, размазанные в длинные, болезненные полосы. Мы шли по Вилламет-стрит, и каждый мой шаг отдавался в черепе глухим, отдельным ударом. Гул машин был не фоном — это был рёв стада металлических зверей, готовых растоптать меня. Смех студентов, высыпавшихся из кафе, — не веселье, а издевательство. Они смеялись надо мной. Над моей неуклюжей походкой, над моим слишком большим свитером, над страхом, который, казалось, сочился из меня всеми порами. — …и он такой, представляешь, весь в зелёной краске, как мутант-ниндзя, выходит с лаборатории! Ха-ха-ха! — Лесли рассказывала свои истории, размахивая руками. Её голос пробивался сквозь рёв в моих ушах обрывками. — …Джен? Ты меня вообще слушаешь? Улыбнись. Кивни. Скажи «да». Внутренняя мантра не срабатывала. Мышцы лица одеревенели. Я издала какой-то звук, нечто среднее между кряканьем и покашливанием. — Ага… Смешно. Лесли замедлила шаг, её энергия на мгновение притупилась. Она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то — не раздражение, а скорее озадаченная тревога. — Ты как? Нормально? — спросила она, и её голос стал чуть тише. «Нет. Я умираю. Меня тошнит. У меня кружится голова, и мир плывёт, потому что я снизила дозу своих таблеток, и мой мозг сейчас взорвётся от попытки перестроиться. Я хочу назад. В темноту. В тишину. Где можно не притворяться человеком». — Нормально, — выдавила я. — Просто… немного усталость накатила.       Мы свернули на парковку у «Midnight Market». Здесь было чуть просторнее, но от этого не легче. Пространство давило своей открытостью. Я чувствовала себя голым нервом, выставленным на всеобщее обозрение. Каждый взгляд прохожего — нож. Каждый звук — удар молотка по натянутой коже. И тут случилось. Двое парней, выходя из магазина с пакетами пива, громко спорили о футболе. Один из них, жестикулируя, резко развернулся и задел меня плечом. Не сильно. Скорее, коснулся. Для меня это был взрыв. Я замерла на месте. В ушах зазвенело так, что заглушило все остальные звуки. Сердце не билось — оно трепетало, как пойманная птица, умирая в моей груди. Мир сузился до туннеля, на другом конце которого было только пугающее, искажённое ничто. Он сделал это нарочно. Он увидел. Они все видят. Сейчас развернутся. Начнут что-то говорить. Смотреть. Все смотрят. Все знают, что я ненормальная, что я не отсюда, что мне тут не место. Дыхание перехватило. Воздух не шёл в лёгкие. Пятна поплыли перед глазами. Я почувствовала, как подкашиваются ноги. И тогда случилось чудо. Лесли не стала говорить «Да что ты! Успокойся! Ерунда!». Она не засмеялась. Она увидела. Увидела мой остекленевший, полный чистого животного ужаса взгляд. И она среагировала мгновенно. Она взяла меня не за руку — прикосновение к коже могло быть болезненным, — за рукав моей куртки, чуть выше локтя. Твёрдо. Но нежно. Её пальцы не сжимали, а просто фиксировали. И её голос пробился сквозь звон в ушах — низкий, спокойный, чёткий, отсекая весь внешний шум. — Эй. Ты со мной. Всё хорошо. Тут никого нет. Просто я и ты. Вдохни. Со мной. Давай. Это не было пустым утешением. Это была инструкция. Команда. Якорь, брошенный в бушующее море моего безумия. Я сделала судорожный, свистящий вдох. Потом ещё один. Глаза по-прежнему не видели, но этот голос, эта рука на рукаве — они были реальны. Я не могла говорить, но кивнула, чувствуя, как по щекам катятся предательские, жгучие слёзы стыда. — Пошли, — сказала Лесли всё тем же ровным, спокойным тоном, не отпуская моего рукава. — Тут слишком открыто. Она повела меня, не спрашивая, не таща, а просто направляя. Мы свернули в тихий переулок между двумя кирпичными зданиями. Здесь пахло мочой и влажным камнем. Но было тихо. И почти безлюдно. Она подвела меня к ржавой скамейке, встроенной в стену. — Присядем. Я устала, — сказала она, и это была ложь, но самая милосердная ложь на свете. Мы сели. Я вся дрожала, как в лихорадке, стиснув зубы, чтобы они не стучали. Лесли не смотрела на меня, уставившись куда-то в стену напротив, давая мне время прийти в себя. Потом она порылась в кармане и достала пачку жвачки. — Жвачку? — предложила она простой, бытовой, успокаивающий жест. Я молча покачала головой. Моё горло было сжато до предела. Лесли глубоко вздохнула, развернула пластинку и сунула её в рот. — Чёрт. Прости, — сказала она, и её голос прозвучал устало, по-настоящему. — Я всегда несу какую-то дичь, когда нервничаю. Несу тарабарщину, лишь бы заполнить тишину. Я уставилась на неё, на её профиль. На тонкую ниточку шрама на виске, о которой она всегда говорила, что упала с велосипеда в детстве. — Ты… нервничаешь? — моё удивление было настолько искренним, что я на секунду забыла о своей собственной панике. Лесли фыркнула, но без веселья. — Ну да, дура. Конечно, нервничаю. Я же тебя… — она запнулась, подбирая слова. — Я же тебя полгода почти не видела по-настоящему. Боялась, что скажу что-то не то, сделаю не так, и ты снова… запрёшься. Навек. Как в тот раз после Нового года. Она произнесла это так тихо, так беззащитно. И эта её уязвимость, сломала что-то во мне. Лёд. Или стену. Я поняла, что я для неё не просто проект по спасению, не больная подруга, с которой надо возиться. Я — часть её жизни, которая болит и пугает своей хрупкостью. Я посмотрела на свои руки, сжатые на коленях. Суставы болели. — Мне… сегодня было очень страшно выходить, — прошептала я, и слова вышли рваными, тихими, как падающие листья. — Я час не могла отойти от двери. Простояла там, считала трещины на полу. Это была моя правда. Маленькая. Ничтожная. Но впервые за долгое время — озвученная. Лесли не сказала «Да ладно, ерунда!» или «Я же с тобой!». Она просто кивнула, всё так же глядя на стену. — Но ты вышла, — сказала она просто. — Ты молодец. И в этих словах не было снисхождения. Было признание. Признание того, что для меня этот выход — подвиг. Потом она заговорила снова, и голос её стал другим — без привычного блеска, усталым и на удивление взрослым. — А у меня… кажется, завал по истории искусств. Преподавательница, эта… старая карга, ненавидит мои работы. Говорит, что в них нет «души», только техника. Что я просто копирую, а не чувствую. — она с силой сжала пачку жвачки в руке. — Я сижу по ночам, перерисовываю эти чёртовы наброски, и просто ненавижу всё это. Чувствую себя полной дурой и бездарностью. Я слушала. И слушала так внимательно, как не слушала, кажется, никогда. Её слова пробивались сквозь туман моей собственной тревоги. Это была не грандиозная трагедия. Это была обычная студенческая проблема. Но она была настоящей. И она показывала, что её жизнь — не сплошной праздник, не бесконечная вечеринка. Что она тоже может чувствовать себя потерянной, неуверенной, что её тоже могут ранить. И это странным образом отвлекло. Сместило фокус с моей собственной, всепоглощающей боли. Пусть на секунду. Пусть на пять. — Она… она не права, — выдавила я, и голос мой звучал сипло и непривычно. — У тебя… у тебя есть душа. В твоих работах. Я видела. Лесли повернулась ко мне. В её глазах стояли слёзы. Не театральные, а самые настоящие. — Правда? — Правда, — кивнула я, и это была не ложь. В её набросках всегда была какая-то дикая, неукротимая энергия, которую я сама в себе давно задавила. Она улыбнулась, криво, по-детски вытирая рукавом нос. — Спасибо. Мне нужно было это услышать. Особенно от тебя.       Мы просидели так ещё несколько минут в тишине. Моя паника не ушла полностью. Она клубилась где-то на задворках сознания, тёмная, липкая, знакомая. Голова всё ещё кружилась от снижения дозы, в желудке плавал холодный комок тошноты. Но её рука больше не держала мой рукав. И её признание висело между нами — хрупким, живым мостиком через пропасть моего одиночества. — Ладно, — Лесли встала, отряхнула штаны. — Давай назад. На сегодня, я думаю, с нас хватит подвигов. Я кивнула, чувствуя, как адреналин начинает отступать, оставляя после себя свинцовую, всепоглощающую усталость. Я поднялась, ноги были ватными. Мы пошли обратно тем же путём. Мир не стал дружелюбнее. Машины всё так же ревели, ветер всё так же обжигал лицо. Но оранжевое пятно её куртки впереди больше не слепило. Оно было просто ориентиром. Точкой, за которой можно было следовать. Она не пыталась больше болтать. Мы шли молча. И это молчание было не неловким, а общим. Разделённым.       Когда мы подошли к моему подъезду, я почувствовала не облегчение, а скорее странную, горькую пустоту. Как будто я прошла через что-то важное и осталась жива, но не понимала — что именно и зачем. — Спасибо, — сказала я, запинаясь, уставившись в асфальт. — За… за прогулку. — Да не за что, — Лесли тронула меня за локоть — легко, почти невесомо. — В следующий раз дойдём до той пекарни. Обещаю. Она не стала ждать ответа, развернулась и ушла, насвистывая какую-то бессмысленную мелодию. Я смотрела ей вслед, пока её оранжевая куртка не растворилась в серых сумерках.       Дверь захлопнулась за мной, отрезав последний кусок улицы и унеся с собой эхо насвистывания Лесли. Тишина в подъезде была густой, утробной, пахнущей пылью и влажностью. Я облокотилась лбом о шершавую, холодную стену, пытаясь поймать дыхание, которое срывалось с крючков и уходило куда-то вниз, в ватные, непослушные ноги. Эйфории не было. Не было и облегчения. Была только всепоглощающая, свинцовая усталость, будто я не час прошаталась по улицам, а отгремела десятилетнюю войну. Кости ныли, веки налились тяжестью, а в голове гудело, словно там оставили работающую дрель. Но это было ещё ничего. Волна накатила внезапно. Сначала мир просто качнулся, будто палубу под ногами слегка пошатнуло. Потом стены поплыли — не резко, а медленно, с мерзкой, плавной текучестью. Я зажмурилась, но темнота под веками тоже колыхалась. В висках застучал тупой, навязчивый молоточек — первый звоночек. Прямо за ним, на корню языка, расцвел металлический, лекарственный привкус. Тошнота. Знакомое, подлое предательство собственного тела. Нет. Только не сейчас. Только не здесь. Пятнадцать ступенек. Всего пятнадцать. Я оттолкнулась от стены, сделав шаг. Ноги были чужими, ватными, не чувствовали под собой твердого, скрипящего под ногами линолеума. Я схватилась за липкие, холодные перила, впиваясь пальцами в облупившуюся краску. Второй шаг. Третий. Мир снова качнулся, заставляя желудок сжаться в один маленький, болезненный комок.       Сверху хлопнула дверь. Быстрые, уверенные шаги по лестнице. Я вжалась в стену, стараясь стать уже, незаметнее, превратиться в тень. Не сейчас. Прошу, не сейчас. Он пробежал бы мимо, я это знала. Всегда пробегал, не глядя, погруженный в свой шумный, стремительный мир. Его силуэт промелькнул на площадке этажом выше, уже готовый исчезнуть вниз. Но шаги замедлились. Прервались. Я чувствовала его взгляд на себе, ощущала его физически, как прикосновение. Горячий рубец стыда прошелся по моей спине. Он видел. Видел меня вот такой — бледной, вспотевшей, почти ползущей по стене, с глазами, полными животного страха. Я ждала. Ждала его привычной ухмылки, колкого замечания, какого-нибудь «О, призрак, решил материализоваться?». Готовилась к тому, чтобы съежиться, отшатнуться, убежать, преодолевая головокружение. Но тишина затянулась. И когда он наконец заговорил, его голос был не тем, что я слышала за стеной — не громким, не размазанным от алкоголя или веселья. Он был тихим. Низким. И каким-то… плоским. Без привычной насмешливой нотки — Эй. С тобой всё в порядке? Я не сразу поняла, что это вопрос ко мне. Мозг отказывался обрабатывать информацию. Я протерла ладонью влажный лоб, пытаясь сделать вид, что просто отдыхаю. — Да… всё. Всё нормально, — голос мой звучал сипло и чужо. — Просто… голова кружится. Он не уходил. Я рискнула поднять на него взгляд. Он стоял на несколько ступеней ниже, одной рукой опираясь на перила. Не ухмылялся. Его лицо было странно сосредоточенным, даже озабоченным. Он смотрел не на меня с издевкой, а на ситуацию. Как на проблему, которую нужно решить. — Тебя надо до квартиры довести? — спросил он, и в его тоне не было ни капли снисхождения или притворной заботы. Был простой, деловой интерес. Паника, острая и ясная, кольнула меня под ребра. Нет. Ни за что. Никаких прикосновений. Никакого вторжения. — Нет! — вырвалось у меня резче, чем я хотела. — Я… я сама. Я сделала ещё один шаг, отрываясь от стены, пытаясь доказать ему и самой себе, что я в состоянии. И тут же мир накренился, пол ушёл из-под ног. Я снова вцепилась в перила, чтобы не рухнуть, чувствуя, как холодный пот проступает на спине. Кей не стал спорить. Не вздохнул с раздражением. Он молча снял с плеча чёрный рюкзак и перекинул его в другую руку. — Ладно, — сказал он просто. — Давай я просто постою тут, пока ты дойдёшь. На всякий случай. И он замер. Просто стоял. Создавая своим присутствием не угрозу, а… точку опоры. Ненавязчивую страховку. Мой разум, заточенный под распознавание подвохов, завис в недоумении. Что ему нужно? Почему он не смеётся? Почему не ушёл? Это какая-то новая, изощрённая игра? Сжав зубы, я поползла вверх. Каждая ступенька давалась с усилием. Металлический привкус во рту становился сильнее, голова раскалывалась. Я чувствовала, как он идёт следом, в нескольких шагах ниже, не догоняя, не нарушая дистанции. Его молчание было оглушительным. Оно давило сильнее, чем любая насмешка. Потому что было непонятным.       Наконец я добралась до своей двери. Дрожащими, почти нечувствительными пальцами я стала искать ключ в кармане, потом пытаться вставить его в замочную скважину. Не попадала. Раз. Два. Проклятые пальцы не слушались. Я чувствовала его взгляд у себя за спиной и ненавидела себя за эту слабость, за эту унизительную немощность. Щёлк. Замок поддался. Я резко толкнула дверь, готовую нырнуть в спасительную темноту своей берлоги. И застыла на пороге. Что-то нужно было сказать. Какое-то ритуальное слово, чтобы закрыть эту пытку. Я обернулась. Он всё так же стоял у своей двери, уже доставая ключи. — …Извини, — прошептала я, сама не понимая, за что именно. Он поднял на меня взгляд, и на его лице мелькнуло искреннее недоумение. — За что? Я не знала, что ответить. За то, что отняла его время? За то, что он видел меня такой? За все те уродливые мысли, что я думала о нём за стеной? Он, видимо, увидел моё замешательство, потому что пожал плечами и перевёл взгляд на свой ключ. — Ладно. Береги себя, — он уже поворачивался к своей двери, чтобы уйти. Закончить этот странный, выпавший из реальности момент. Но потом будто вспомнил что-то и обернулся снова. — Слушай, ты не в курсе, кто у нас в подъезде за мусор отвечает? Бак на площадке уже третий день переполнен, воняет на всю лестницу. Вопрос был таким простым, таким бытовым и нормальным, что он прозвучал как выстрел в этой гнетущей тишине. Он говорил со мной не как с психом, не как с объектом для насмешек или жалости, а как с соседкой. С обычным человеком. Мой мозг с трудом переключился. — Нет… не знаю, — выдавила я. — Понятно. Ну ничего, разберёмся, — он кивнул, больше самому себе, чем мне. И повернул ключ в своём замке. — Держись. Его дверь открылась и закрылась. Щёлк. И я осталась одна в коридоре, прислонившись спиной к косяку своей двери, в полной, оглушающей тишине, нарушаемой только бешеным стуком моего сердца. Он ушёл. Не потребовал ничего. Не высмеял. Не попытался втереться в доверие. Он просто… помог. По-тихому. По-деловому. И ушёл. Это было так неожиданно, так чудовищно неправильно, что тревога, которую я держала в ежовых рукавицах все эти минуты, вырвалась на свободу. По спине побежали мурашки. Тело вдруг осознало всю глубину истощения и тошноты, и меня затрясло мелкой, частой дрожью. Я оттолкнулась от двери, доползла до раковины и судорожно, беззвучно вырвала ту самую пасту, что ела с Лесли, и весь свой страх, и всё это непонятное, чужое сочувствие, которое обожгло сильнее, чем прямая агрессия.       Потом я рухнула на пол в темноте, прижавшись к холодному, липкому паркету, и зарыдала. Не от боли. Не от страха. А от полной, абсолютной потери ориентации. Один из китов, на которых держался мой больной, но привычный мир — «все люди опасны, все хотят тебе зла» — дал трещину. И это было страшнее всего. Стены поплыли. Не метафорически. Буквально. Краска заклубилась гнилыми волнами, а потолок накренился, грозя обрушиться тоннами гипсовой трухи. Воздух стал густым, как сироп, и я захлёбывалась им, пытаясь вдохнуть, но лёгкие отказывались расширяться. Это было не во мне. Это был мир снаружи. Он отслаивался, как плохая краска, обнажая какой-то другой, чужой и безжизненный ландшафт под ним. Мои руки на полу — чужие. Бледные, с синими прожилками, приклеенные к концам моих рукавов. Я сжала пальцы, но не почувствовала ничего, кроме далёкого, глухого давления, будто надела десять пар перчаток. Деперсонализация. Дереализация. Умные слова из учебника Марты. Не «ой, мне тревожно», а «мой мозг отключился от реальности, потому что не может больше её переварить». Химический бунт. Новые таблетки — или их отсутствие — сводили с ума мою нервную систему. Это была не паника. Паника — это огонь. Это — лёд. Абсолютный нуль внутри черепа. — Назови пять вещей, которые ты видишь. — голос Марты в голове, спокойный, как скала. — Паркет. Трещина. Пыль. Тень. Дверь. — шиплю я. Слова пустые, без смысла. Просто звуки. Дверь — это не дверь. Это просто тёмный прямоугольник, ведущий в никуда. — Четыре вещи, которые ты чувствуешь. — Холод пола. Влажность подмышками. Шершавость свитера на скуле. Собственное сердцебиение — глухое, как удары о дверь склепа. Оно стучало где-то в метре от меня. Отдельно. — Три вещи, которые слышишь. — Гул в ушах. Скрежет моих зубов. Где-то за стеной — смех соседа. Его смех. Нормальный. Человеческий. И от этого стало ещё хуже. Мы существуем в параллельных вселенных, которые никогда не пересекутся. Его — цветная и громкая. Моя — чёрно-белая и немая.       Я поползла. Не встать. Тело не слушалось, было тяжёлым, как мешок с песком. Нужно было добраться до дневника. Записать. Как договаривались с Мартой. «Веди записи, Дженис. Это поможет отделить чувство от факта». Факт: я на полу. Чувство: я умираю. Дневник лежал на столе, рядом с коробкой от планшета. Я сгребла его на пол, слёзы капали на кожаную обложку, оставляя тёмные, безобразные пятна. Ручка выскользнула из онемевших пальцев. Я подняла, сжала так, что пластик затрещал. «20:13. Состояние» — Дальше буквы поплыли. Чёрные кляксы на белом. Я пыталась вывести «деперсонализация», но получилось какое-то детское каракули, слово «страх», размазанное в хлюпающую бессмыслицу. Слёзы текли ручьями, смешивались с чернилами, превращая страницу в болото. Я не могла писать. Я не могла дышать. Я не могла быть. Новые методы не работали. Дыхание, счёт, заземление — всё это было для людей, чей мозг ещё хоть как-то подключен к телу. Мой отключил шнур и выбросил его в окно. Старые… старые методы знали дорогу к телу напрямую. В обход мозга. Я оттолкнула дневник. Он шлёпнулся в лужу слёз. Ползком, на инстинктах, как животное, уползающее умирать в нору, я добралась до рабочего стола. Пальцы сами нашли нужный ящик, отыскали среди сломанных карандашей и смятых стикеров холодный, отполированный до блеска предмет. Канцелярский нож. Не лезвие из точилки, нож— взрослый, серьёзный, с надёжной стальной ручкой. Щёлк. Лезвие выдвинулось, короткое, острое, беспощадное. Его холодок был самой реальной вещью за весь этот вечер. Я не думала. Я не хотела умирать. Я хотела почувствовать. Вернуть себе границы. Узнать, где заканчивается эта пустота и начинается моя кожа.       Я закатала рукав. Предплечье — бледное, исчерченное старыми, белыми нитями шрамов. Музей моих прошлых сражений. Я прижала кончик лезвия к коже, чуть ниже локтя. Давление. Затем — резкая, ясная, чистая боль. Воздух со свистом рванулся в лёгкие. Мир на секунду щёлкнул, встал на место. Стены снова стали вертикальными, паркет — твёрдым, а мои руки — моими. Боль была ключом, который перезапустил систему. Примитивно, жестоко, эффективно. Вторая полоса. Глубже. Теплота крови, медленно проступающая алой росой. Третья. Я дышала, всхлипывая, прижимаясь лбом к холодному полу, и резала. Не для того, чтобы закончить всё. Для того, чтобы продолжить. Чтобы тяжёлый, свинцовый шар тревоги внутри меня хоть немного сдулся, выпустил пар через эти ровные, аккуратные разрезы. Я знаю, что чтобы убить себя, нужно резать вдоль, но пока я провожу линии поперёк, чтобы снять ощущение пустоты и тяжести.