По ту сторону двери

Я проснулась от того, что мир перевернулся. Не метафорически. Потолок был внизу, пол качался у меня над головой, как палуба тонущего корабля. Горло сжала судорога — кислый, жгучий ком подкатил к самому рту. Я не проснулась — меня вырвало из сна, вышвырнуло в реальность, которая была сплошным головокружением и тошнотой.       Я не просто побежала в ванную — я падала туда, цепляясь за косяки, за стену, за всё, что могло удержать меня от полного распада. Колени ударились о холодный кафель. Я обхватила унитаз, как единственную твердую поверхность в этом плывущем, искажающемся мире. Тело выгнулось в мучительном спазме. Из горла вырвалась не еда — её не было уже вторые сутки — а жёлчь. Густая, едкая, горько-зелёная жидкость. Она жгла пищевод, оставляя во рту вкус отчаяния и химического разложения. Приступ повторился. Снова и снова. Тело пыталось извергнуть то, чего в нём не было — яд новой дозы, старую боль, саму себя. Слёзы текли ручьями по лицу, смешиваясь со слюной и этой мерзкой жёлтой жижей. Я тряслась, вжимаясь руками к холодной фарфоровой крышке. В ушах стоял оглушительный звон, заглушающий всё, кроме хриплого, надрывного звука моего собственного тела, уничтожающего себя. Это было хуже. Невыносимо хуже, чем до смены таблеток. Раньше была тяжёлая, знакомая тьма. Теперь же — этот химический ад, это физическое предательство собственных нервов. Мысль пронеслась, ясная и отточенная, как лезвие: Ошибка. Ты совершила ошибку. Марта неправа. Надежда была ложной. Ловушка. Когда спазмы наконец отпустили, я осталась сидеть на полу, прислонившись к стене. Слабость была такой всепоглощающей, что даже дыхание требовало усилий. Я сглотнула — горло было ободрано до мяса, каждый глоток слюны отзывался огненной болью. Я потянулась к раковине, с трудом поднялась на ноги и плеснула в лицо ледяной воды. Она не освежила — лишь обожгла кожу, оголяя каждую прожилку, каждый капилляр на моих веках. В зеркале на меня смотрело незнакомое существо — бледное, с красными, опухшими глазами, с зелёными разводами у рта. Тень человека. Разбитая колба, из которой вылилось всё содержимое.       Мозг, отравленный химическим бунтом, требовал порядка. Хоть какого-то намёка на контроль. Я поплелась в комнату, волоча ноги по скрипящему полу. Руки сами потянулись к столу. Карандаши. Их было двенадцать. Все заточены, все сломаны пополам. Я выложила их в ряд. Правой рукой. Потом переложила левой. Один лежал криво. Я смахнула все на пол и начала заново. Раз. Два. Три. Пальцы дрожали, карандаши выскальзывали, падали. «Не так. Всё не так. Ничего не работает». Слеза упала на идеально отполированную деревянную столешницу. Я схватила влажную салфетку и принялась тереть это место. Сначала аккуратно, потом всё яростнее, пока ткань не начала рваться, оставляя белые ворсинки на поверхности. Я стирала не пятно — я стирала сам беспорядок, эту чудовищную, проникающую всюду хаотичную реальность, которая не подчинялась больше моим ритуалам. Они не помогали. Ритуалы трещали по швам, не выдерживая напора этого нового, химического кошмара. Моё ОКР, этот последний оплот контроля, проигрывало войну моим же собственным синопсисам, отравленным новой схемой. Я чувствовала, как почва уходит из-под ног — буквально. Пол снова поплыл. Я схватилась за край стола, чтобы не рухнуть.       Одежда. Мне нужно было одеться. Созвон с очередным психологом через час. Броня. Я натянула на себя чёрное худи — мешковатое, с капюшоном, которое могло скрыть целый полк моих тревог. Длинные рукава скрыли свежие, тонкие красные полосы на предплечьях — ровные, аккуратные, как швы, скрепляющие меня по частям. Я натянула капюшон на голову — мир сузился до полоски света от монитора. Безопасно. Тесно. Как в склепе. Я опустилась в кресло перед ноутбуком. Экран загорелся, синий свет ударил в глаза, заставив вздрогнуть от боли. Я чувствовала себя так, будто меня переехал грузовик, а потом откачали и заставили делать презентацию. Каждая клетка тела ныла, протестовала. В желудке плавал холодный, тошнотворный ком. Голова была тяжёлой, ватной, будто набитой мокрым песком. Я открыла программу для звонков. Моё отражение в окошке камеры было жутким — огромные, лихорадочно блестящие глаза на мертвенно-бледном лице, тёмные круги, будто от ударов. Я выглядела как призрак, только что вылезший из могилы. Или как наркоманка на ломке. Что, по сути, так и было. Ломка от старой дозы. Неудачная попытка встроиться в новую химию жизни.       Ровно в назначенное время картинка на экране ожила. Не уютный кабинет с книгами, как у Марты, а нейтральный серый фон. И человек. Мужчина. Молодой — лет тридцати, не больше. Аккуратная тёмная бородка, очки в тонкой металлической оправе, тёмные, внимательные глаза, которые сразу же уставились на меня с экрана. Он сидел прямо, в тёмной рубашке, и всё в нём кричало о структуре и порядке. — Дженис? — его голос был ровным, чётким, без теплоты Марты, но и без осуждения. Просто констатация. — Я Ашер Камински. Подтвердите, пожалуйста, что вы меня слышите и видите. Я кивнула, забыв, что нужно говорить. Горло было сжато. — Да, — просипела я. Звук был чужим. — Отлично. — он сделал заметку на планшете, который лежал перед ним. — Для начала наших сессий я хотел бы ещё раз сверить данные. Вы — Дженис Сандерс, двадцать один год. Диагностированный комплекс: рекуррентное депрессивное расстройство, генерализованное тревожное расстройство, ОКР, нервная анорексия. В данный момент переживаете острый эпизод на фоне коррекции медикаментозной терапии. Это точная информация? Он говорил так, будто зачитывал техническое задание. Это было… странно облегчающем. Никаких «как вы себя чувствуете?» с подтекстом. Просто факты. — Да, — снова выдавила я. — Всё верно. — Спасибо. — ещё одна заметка. — Моя задача — помочь вам сформировать инструменты для управления симптомами. Мы будем использовать методы, основанные на принципах диалектической поведенческой терапии. Это более структурированный и сфокусированный на навыках подход. Наша цель — не копаться бесконечно в причинах, а научить вас жить с тем, что есть. Это вас устраивает? Я молча кивнула. Жить с тем, что есть. Звучало как предложение смириться с пожизненным заключением, но выучить правила тюремного распорядка. — Прекрасно. — он сложил руки на столе. — Тогда начнём с первого упражнения. Опишите, что вы чувствуете в теле прямо сейчас. Без эмоций. Только физические ощущения. Как техник описывает неисправный механизм. Я замерла. Обычно терапевты просили описать «чувства». А тут — «ощущения в теле». Это было… конкретнее. — Горло… сжато, — начала я неуверенно, голос скрипел. — В желудке… холодно и пусто. Дрожь в руках. Лёгкие… не раскрываются до конца. Голова тяжёлая, как будто налита свинцом. В висках… пульсация. Я говорила, и странным образом, называя эти ощущения, я как бы отделяла их от себя. Они были не мной, а просто списком неисправностей. — Хорошо, — одобрил Ашер, и в его голосе прозвучала лёгкая, профессиональная удовлетворённость. — Это базовая осознанность. Констатация факта без оценки. Теперь следующий шаг. Что из этого списка вы можете изменить прямо сейчас, не вставая с кресла? Я тупо посмотрела на него. Изменить? Ничего. Всё это и было я. — Не знаю, — пробормотала я. — Сконцентрируйтесь на дыхании, — его голос прозвучал как команда. — Вы заметили, что лёгкие не раскрываются. Это факт. Теперь сделайте вдох на четыре счёта. Задержите на четыре. Выдохните на шесть. Не чтобы стало лучше. Просто как физическое действие. Как поднять руку. Это было не «дышите глубже, вам станет легче». Это было «выполните протокол». Я закрыла глаза под капюшоном и попыталась. Вдох. Раз-два-три-четыре. Задержка. Выдох. Раз-два-три-четыре-пять-шесть. Воздух по-прежнему был густым и нежеланным, но сам счёт, эта механическая задача, на секунду отвлекла меня от всепоглощающей тошноты. — И? — спросил он, когда я закончила. — Не изменилось ничего, — честно сказала я. — Цель была не в этом, — парировал он. — Цель была — выполнить действие и пронаблюдать. Вы выполнили. Это уже небольшой акт контроля в ситуации, которая кажется неуправляемой. Мы будем накапливать такие акты. Он снова что-то записал. В его методе не было места сочувствию к моим страданиям. Было лишь холодное, безжалостное конструирование навыка выживания. — Теперь о беспорядке, — сказал он неожиданно, и я вздрогнула. — Я вижу, вы избегаете показывать пространство вокруг. Это ваша стратегия избегания? Создание иллюзии контроля через сужение кадра? Я почувствовала, как краснею под капюшоном. Меня поймали. — Мне… стыдно, — прошептала я. — Стыд — это эмоция. Давайте вернёмся к фактам. Что произойдёт, если я увижу беспорядок? — спросил он, как будто речь шла о погоде. — Вы… подумаете, что я ненормальная. Неспособная. Грязная. — Это ваше предположение, — безразлично констатировал он. — Факт в том, что беспорядок в комнате часто коррелирует с хаосом в мыслях. Но это не моральная оценка. Это данные. И с данными можно работать.       Я сидела, уставившись в серый прямоугольник его фона, чувствуя, как после его слов в комнате стало тише. Тише и гуще. Он сделал ещё пару записей в своем планшете, кончик пера скребся по экрану. Этот звук резал мне нервы. Каждый щелчок был как удар молоточка по треснувшему стеклу — моему черепу. — Дженис, — его голос вернул меня, резкий и чёткий, как удар скальпеля. — Вы много говорите о том, что чувствуете себя ошибкой. Что вас не хотели. Давайте вернемся к самому началу. К корню этой системы убеждений. Ваши самые первые воспоминания. Где вы росли? Горло сжалось. Это была атака. Прямая и без предупреждения. Я вжалась в кресло, стараясь стать меньше, почувствовал знакомое желание провалиться сквозь пол, раствориться в липкой тьме под ковром. — В Монтане, — выдавила я, голос мой прозвучал сипло. Я отвернулась от камеры, уставившись в щель между шторами, в тусклый свет дня. — С бабушкой и дедом. — А где была ваша мать? — его вопрос прозвучал безжалостно ровно. Ни капли любопытства, только холодный интерес исследователя. Я пожала плечами, пытаясь изобразить то же самое безразличие. Сыграть роль человека, которого это не задевает. Которому всё равно. — В Швейцарии. Училась. Работала. Делала карьеру. Успешную карьеру. — я почти выплюнула эти слова. Успешную. Будто это было ругательство. — Как часто вы её видели? Голос стал тише сам по себе, предательски сдавленным. Я снова отвернулась, чтобы он не видел, как дрожит моя нижняя губа. — Раз в год. Иногда реже. Пауза. Я слышала, как он дышит — ровно, размеренно. Как аппарат ИВЛ. — Что вы чувствовали, когда она приезжала? И тут что-то внутри надломилось. Какая-то плотина, которую я годами латала грязью и колючей проволокой. Слова понеслись сами, тихие, оборванные, пропитанные ядом детской боли, которую я таскала в себе, как занозу в самом сердце. — Я… я ждала. Весь год ждала. Запоминала каждую секунду. Запах её духов… звук её голоса… Она была как… как принцесса из сказки. Яркая, пахнущая незнакомым городом и дорогими шмотками. — я говорила и ненавидела себя за этот дрожащий, полный надежды голос. Голос дурочки, которая до сих пор верит в сказки. — А когда она уезжала? Я замерла. Нет. Нет, об этом я не буду говорить. Это слишком. Это та самая дыра, в которую я боюсь провалиться. Я стиснула зубы, впиваясь ногтями в кожу на коленях, пытаясь физической болью заглушить ту, старую. Но он молчал. Его молчание было хуже любого давления. Оно было как вакуум, который высасывал из меня правду. Слова вырвались тихим, надтреснутым шёпотом. — Она никогда не прощалась. Никогда. Я закрыла глаза, и перед ними встал тот самый образ. Солнечный луч на половицах. Пылинки, танцующие в воздухе. Её колени под моей щекой. Голос, тихий, незнакомый, поющий что-то на непонятном языке. Или это мне просто так казалось? Чувство абсолютного, блаженного покоя. Уверенность, что вот оно. Счастье. Оно пришло и останется навсегда. — Я помню… помню, как засыпала у неё на коленях. Она пела… или просто гладила меня по волосам. А я засыпала, прижимаясь к ней, думая, что наконец-то всё хорошо. Что она останется. Голос сломался. В горле встал ком, горячий и колючий. Я сглотнула, но он не уходил. — А просыпалась… в пустой комнате. В тишине. От её запаха оставался только слабый след на подушке. И я понимала. Снова. Меня снова оставили. Я услышала, как мой собственный голос стал громче, пронзительнее, наполненным детским, несправедливым ужасом. — Бабушка говорила: «Мамочке надо работать, она тебя очень любит». Но я… я не чувствовала этой любви! Я чувствовала только эту пустоту! Вот тут! Я с силой ткнула себя кулаком в грудь, в самое солнечное сплетение. Больно. Но это была ничто по сравнению с той старой, рваной дырой внутри. — Я рыдала так, что меня тошнило. Дед носил меня на руках по двору, показывал лошадей, но ничего не помогало! Каждый её отъезд… это было маленькое повторение того дня, когда ушёл отец! Меня бросали! Снова и снова! И я поняла… что со мной что-то не так. Я недостаточно хороша, чтобы ради меня остаться. Я замолчала, тяжело дыша. В ушах звенело. Я только что вывернула наружу свою самую грязную, самую стыдную рану. Показала её этому бездушному роботу в очках. Ашер не шевелился. Не выражал ни сочувствия, ни отвращения. Когда он заговорил, его голос потерял нарочитую жёсткость, но не приобрёл тепла. Он стал просто… констатирующим. Как будто он читал диагноз по только что проявленному рентгеновскому снимку. — И это убеждение — «я недостаточно хороша, чтобы меня любили и оставались со мной» — вы пронесли через всю жизнь. В школу, где вас травили. В дом отчима, где вас унижали. Сюда, в эту квартиру, где вы запираетесь от мира. Вы всё ещё тот ребёнок, который просыпается в пустой комнате. Что-то в его словах, в этой чудовищной, безжалостной точности, сорвало с меня все крышки. Вся ярость, вся накопленная за годы боль, вся ненависть — к себе, к ней, к этому идиотскому, несправедливому миру — вырвалась наружу с такой силой, что я сама испугался. — А ЧТО МНЕ ЕЩЁ ДЕЛАТЬ?! — я закричала в экран, и голос мой сорвался на визгливую, истеричную ноту. — ВСЕ УХОДЯТ! ВСЕ! ОТЕЦ УШЁЛ! МАТЬ УШЛА! ПОДРУГА… РАНО ИЛИ ПОЗДНО ЕЙ НАДОЕСТ ТАСКАТЬ МНЕ СУПЫ И ВЫСЛУШИВАТЬ МОИ ИСТЕРИКИ! И ТЫ… ТЫ СЕЙЧАС ВЫСЛУШАЕШЬ, ПОСТАВИШЬ ГАЛОЧКУ И ТОЖЕ УЙДЁШЬ! ВСЕ ВСЕГДА УХОДЯТ! А Я ОСТАЮСЬ ОДНА В ЭТОЙ ДУРАЦКОЙ, ВОНЮЧЕЙ КОМНАТЕ! ТАК, МОЖЕТ, ЭТО И ПРАВДА Я ВО ВСЁМ ВИНОВАТА?! Последние слова повисли в воздухе, громкие, разбитые, отравленные. Я замолкла, задыхаясь. Слёзы, наконец, хлынули из глаз — не тихие и жалостные, а яростные, горькие, обжигающие. Они текли по моему лицу, капали на клавиатуру, смешиваясь с пылью. Я сказала это. Вслух. Вытащила наружу самую страшную, самую чёрную мысль, которая грызла меня изнутри всю мою жизнь. Я ждала. Ждала, что он сейчас вздохнёт. Скажет что-то успокаивающее и пустое. Или, наоборот, холодно согласится. Но Ашер просто смотрел на меня через экран. Его тёмные глаза за стёклами очков были непроницаемы. Он дал мне помолчать, дал мне продышаться, дал этому уродливому, обжигающему, неприкрытому отчаянию заполнить пространство между нами. — Это убеждение, — произнёс он наконец, и его голос снова был ровным, почти бесстрастным, — сформировалось у ребёнка, который не мог получить адекватного объяснения происходящему. Оно было вашим способом выжить, найти причину там, где её не было. Потому что для детского мозга проще поверить в то, что это ты плохой, чем в то, что мир жесток и несправедлив, а взрослые, которым ты доверяешь, могут причинять боль. Он сделал паузу, позволив этим словам осесть. — Теперь вы не ребёнок, Дженис. Теперь у вас есть выбор — продолжать верить в эту детскую сказку о вашей «испорченности» или начать разбирать её по кирпичику. Не для того, чтобы найти виноватого. А для того, чтобы понять механизм. И в конечном счёте — разобрать его. Выбор? Какой, к черту, выбор? Выбор между тем, чтобы резать себя лезвием или ножом? Выбор между тем, чтобы лежать лицом в стену или в потолок? Его слова висели в воздухе моей комнаты — пустые, бессмысленные, как и всё остальное. Я чувствовала, как тошнота подкатывает снова, горькая волна на фоне химической мигрени, которую новые таблетки вбили мне в виски. — Я не для того плачу вам деньги, чтобы вы мне читали лекции о выборе, — просипела я, отворачиваясь от камеры, чтобы он не видел, как у меня дрожит подбородок. — Сказки… Это не сказка. Это факт. Я — испорченный товар. С этим и работайте. Ашер не моргнул глазом. Он сделал очередную пометку в своем проклятом планшете. Этот звук скребка по стеклу сводил меня с ума. — Хорошо. Давайте работать с фактами. Вы сказали, что ваша сестра — «настоящая» дочь. А вы — нет. Объясните эту классификацию. Что делает дочь «настоящей»? Холодный укол в самое нутро. Он знал. Этот чертов робот знал, куда тыкать свои острые, бесчувственные щупальца. Я закусила губу, пока не почувствовала знакомый медный привкус. — У неё есть отец. Тот, который живет с ними. Который её хотел. Я — напоминание о косяке. Ошибка в паспорте. Недоразумение. — Ваш биологический отец… — он посмотрел в свои записи, — ушёл, когда вам был год. Это корректно? — Браво, Шерлок. Вы получаете свою звезду. — я яростно протерла ладонью глаза, ненавидя себя за эти предательские слезы. — Он ушёл. Мать уехала строить карьеру. Меня оставили с бабушкой. Сказка начинается прямо как у Золушки, только без фей и тыквы. — И как вы интерпретировали эти исчезновения в детском возрасте? — его голос был безжалостно спокоен. — Как?! — я фыркнула, и звук вышел сдавленным, истеричным. — Да я просто поняла, что со мной что-то не так! Что я недостаточно хороша, чтобы ради меня остаться! Что я не та дочь, которую стоит забирать с собой! Это же очевидно! — Очевидно для кого? Для восьмилетнего ребёнка? — он склонил голову, и его очки блеснули, скрывая глаза. — Или для вас сейчас, когда вы смотрите на те события через призму многолетней боли? — Какая разница?! — я почти закричала, вцепляясь пальцами в рукав худи. Боль в предплечьях была слабым, жалким утешением. — Результат-то один! Меня бросили! Сначала один, потом другая! И каждый раз это доказывало одно и то же — я не та, ради кого остаются! Он снова что-то записал. Чёрт, да он просто собирает материал для какой-то диссертации! Я — его лабораторная крыса, корчащаяся в конвульсиях. — Давайте сменим фокус, — произнёс он, и моё сердце ёкнуло от ложного облегчения, которое тут же сменилось ужасом. — Школа. Вы упомянули, что не доверяете людям. Когда это началось? Был ли момент, когда ваше доверие было жестоко нарушено? В памяти всплыло лицо Картер — «королевы» класса, с её кривой, злой ухмылкой. Пахнущий потом спортзал. Смех. Громкий, раскатистый, разрывающий барабанные перепонки. — Дети злые, все это знают, — я отмахнулась, стараясь, чтобы голос звучал плоским и безразличным. — Девочки стервы. Мальчики — козлы. Следующий вопрос. — Это общее утверждение. Я спрашиваю о вас лично, Дженис. О конкретной ране. Его настырность была невыносима. Он копался в моих шрамах своими стерильными инструментами, не понимая, что они до сих пор кровоточат. — Они нашли мой скетчбук, ясно? — слова вырвались сами, обжигая губы. — Он был со мной всегда. Я в него всё вкладывала. А они… они вытащили его, выложили в сеть. Все комментировали. «Уродка», «психопатка». Учителя видели и делали вид, что не замечают. А потом и маме сказали, что я «не адаптировалась»… Один из рисунков был… — я замолчала, горло сжалось. — Был портрет моего отчима. В виде монстра. Они особенно ржали над ним. Я ждала, что он осудит. Спросит, зачем я это нарисовала. Но он просто кивнул. — И этот опыт подтвердил вашу детскую теорию? Что вы — изгой? Что мир враждебен, и вы в нём одни? — Нет, он подтвердил, что я была права! — я вскочила с кресла, камера затряслась. — Что доверять нельзя никому! Ни-ко-му! Потому что всё, что тебе дорого, используют против тебя! Всё, что ты чувствуешь, вывернут наизнанку и выставят на посмешище! Меня трясло. Адреналин смешивался с тошнотой, создавая гремучую, отравленную смесь. Я ненавидела его. Ненавидела его спокойное лицо, его блокнот, его голос. Он заставлял меня выворачиваться наизнанку, а сам сидел за своим экраном в безопасности. — Вернёмся к отчиму, — сказал он, как будто мы обсуждали погоду. — Вы упомянули инцидент с тарелкой. Это было единственный раз? Что происходило в доме, когда ваша мать не видела? Тьма сгустилась за окном. В комнате было душно, пахло пылью и моим собственным страхом. Я обхватила себя руками, стараясь сжаться в комок. — Он не бил меня постоянно, если вы об этом. Он… унижал. Словами. Взглядом. А та тарелка… я просто встала между ним и мамой. Он был пьян. Она сказала: «Не провоцируй его». Это я была виновата. Всегда я. Я замолчала, вспомнив холодное, отстраненное лицо матери, когда та перевязывала мне руку от пореза осколком. Молчание было хуже крика. Оно говорило: «Ты — проблема. Ты — позор». — А потом я разбила его бутылки… его дорогое виски. Вот за это он меня и возненавидел по-настоящему. Не за то, что я есть. А за то, что посмела тронуть его вещи. Ашер смотрел на меня, и в его взгляде, казалось, промелькнуло что-то человеческое — не сочувствие, а просто понимание механизма. — И это подвело вас к первой попытке суицида. Что стало последней каплей? Не насилие. Не травля. Что-то другое. Это было уже слишком. Слишком глубоко. Слишком больно. Стены поплыли. Я снова была той пятнадцатилетней девочкой в ванной, с лезвием в руках, слушая, как за дверью смеётся Элайза, а мать что-то говорит с ней ласковым, нежным голосом, которого я никогда не слышала для себя. — Я просто хотела, чтобы это прекратилось! — мой голос сорвался на шёпот, хриплый и разбитый. — Чтобы они наконец увидели, как мне больно! Чтобы мать обняла меня и сказала, что всё будет хорошо! Пауза. В комнате было слышно только моё прерывистое дыхание. — Она не обняла. Она месяц со мной не разговаривала. А первое, что сказала после: «Спрячь это. Ты позоришь меня». Я замолчала, опустошённая. Выпотрошенная. Он вынудил меня выдать всё. Все свои самые постыдные, самые больные тайны. А сам сидел и делал пометки. Ашер отложил планшет. — Спасибо, Дженис. Это была очень тяжелая, но важная работа. Вы были очень храбры. Храброй? Я чувствовала себя изнасилованной. Раздетой догола и выброшенной на помойку. — На сегодня достаточно, — сказал он. — На следующей сессии мы начнем выстраивать новые нейронные связи поверх этих старых ран.       Экран погас. Словно кто-то вырубил рубильник, оставив меня в полной, оглушающей тишине. Серое окошко с его лицом сменилось моим собственным отражением — искажённым, заплаканным, с глазами, полными животного ужаса. Я смотрела на это существо и не узнавала себя. Тишина давила на уши, гудела, как отзвук взрыва. Он ушёл. Просто взял и закончил сессию, бросив меня посреди этого развороченного поля, всего в крови и грязи. «Новые нейронные связи». Какое красивое, стерильное, уродское выражение. Как будто он только что провёл лекцию, а не вывернул мою душу наизнанку и тыкал в неё палкой, как в дохлую крысу. Тепло? Облегчения? Ни капли. Внутри была только ледяная, ядовитая пустота и дикая, бешеная ярость. Она поднималась из самого нутра, сжигая всё на пути, горячая волна стыда и ненависти. К нему. К себе. Ко всему этому цирку.        Я рванулась с кресла, и оно с грохотом отъехало назад, ударившись о подставку с кактусом. Горшок качнулся, но не упал. Жаль. — Доволен?! — мой голос прорвался в тишину комнаты, хриплый, сдавленный, не мой. Он резал горло, как битое стекло. — Доволен, ублюдок?! Насладился зрелищем?! Тебе нравится ковыряться в этом дерьме, да?! Чувствуешь себя всемогущим психо-богом, который может расковыривать чужие раны своими стерильными инструментами?! Я ждала, что он появится снова, извинится, испугается. Но экран был мёртв. Он не слышал. Он уже выключил меня, как ненужную программу. Записал свои выводы в блокнотик и пошёл пить свой дорогой кофе. А я осталась тут. Одна. С этой дырой в груди, которую он выдрал клещами. Мои пальцы сами собой сжались в кулаки. Я ударила по столу — слабо, беспомощно, костяшки заныли от резкой боли. Это было лучше, чем ничего. Лучше, чем эта всепоглощающая пустота. «Чтобы больше никогда не пережить боль внезапного исчезновения». Его слова эхом отдавались в черепе, точные и безжалостные. Чёрт возьми, да. Именно так. Если никого не впускать — тебя никто не сможет бросить. Это не болезнь. Это стратегия выживания. Единственно верная. А он пришёл и сломал её, оставив меня голой и беззащитной перед всем этим ужасом, который я так тщательно хоронила годами. Я схватила первый попавшийся под руку предмет — пустую кружку — и швырнула её в стену. Она разбилась с сухим, яростным хрустом, разлетевшись белыми осколками. Маленькая вспышка. Ничтожная. Не принесшая никакого облегчения. Он заставил меня соединить точки. Заставил увидеть эту чёртову причинно-следственную связь, эту прямую линию от той девочки в пустой комнате до этой суки, что режет себя в ванной, потому что не может вынести собственного существования. И что? Что мне с этим теперь делать? Знание не лечит. Оно калечит сильнее. Оно показывает масштаб разрушения, и от этого хочется только одного — сдаться. Окончательно. Задание. Это идиотское, бессмысленное задание. Нарисовать свою жизнь. Как будто от того, что я облеку этот ад в красивую графическую форму, что-то изменится. Он что, хочет, чтобы я нарисовала комикс про себя? «Приключения Дженис: год за годом её бросают все, кого она любит!» Смешно до рвоты. Я чувствовала себя опустошённой. Разбитой. Выпотрошенной. Как будто он не просто поговорил со мной, а провёл полостную операцию без анестезии и бросил на полу, истекать кровью. Никакой надежды. Только ярость и усталость, проникающая в каждую клетку. Это и есть исцеление? Эта пытка? Тогда я не хочу его. Я не согласна. Я кричу «Не трогайте меня!» — а они всё лезут со своими скальпелями и таблетками, думая, что знают, что для меня лучше.       Я медленно сползла на пол, прислонившись спиной к краю стола. Поджала колени к груди, обхватила их руками. Осколки кружки лежали рядом, сверкая в тусклом свете монитора. Я смотрела на них и думала, что мы очень похожи. Разбитые. Бесполезные. Никому не нужные. Следующая сессия. Новые нейронные связи. Он действительно верит в эту хрень. А я верю только в одно: что боль — это единственная константа. И что любая попытка её унять только делает её сильнее. Я закрыла глаза и прижалась лбом к коленям. Внутри было тихо и пусто. Как в той комнате. Как всегда. Мир снова стал жидким и враждебным. Но теперь боль была не тупой и общей. Она была острой, конкретной, привязанной к каждому произнесенному вслух воспоминанию. И я знала, что единственный способ заставить её замолчать — это старый, проверенный способ. Лезвие ждало в ящике. Острое. Безжалостное. Как и он. Как и все они. Оно никогда не предавало. Оно всегда давало то, что обещало — чистую, ясную, понятную боль. И тишину после. Мысль гудит в висках, навязчивая, как ритуал. Не мысль даже — инстинкт. Единственный известный выход из этого химического ада, в который меня ввергли его стерильные вопросы и эти проклятые таблетки. Новые нейронные связи. Да пошёл он. Единственные связи, которые я понимаю, — это те, что прорезают кожу. Глубоко. До белой, немеющей плоти.       Я вскакиваю с пола, чтобы добраться до ящика, до спасительного холода стали, но мир плывёт. Коварное головокружение от новой дозы, помноженное на адреналин ярости. Я не падаю. Я грузно и громко рушусь вперёд, как подкошенное дерево. Локоть с размаху бьётся о тумбочку, и стеклянная банка с карандашами с оглушительным ГРОХОТОМ летит на паркет. Стекло бьётся, грифели рассыпаются, как кости. Звон. Грохот. Мой собственный стон, вырвавшийся против воли. Я лежу, пытаясь отдышаться, щекой прижавшись к липкому, пыльному полу. В груди не паника — кипит знакомая, успокаивающая ярость. Я хочу её. Хочу, чтобы она выжгла всё это нутро, этот винегрет из стыда, злости и беспомощности, который он во мне взболтал. Хочу боли, которая будет проще. Понятнее. Честнее. Я почти ползу к столу, к заветному ящику, пальцы уже тянутся к холодной рукоятке ножа… И тут — стук в дверь. Не громкий, не настойчивый. От этого — ещё более пугающий. Резкий, точный, как выстрел. — Эй! — голос за дверью. Кей. Грубоватый, с лёгкой хрипотцой. — У тебя там всё в порядке? Я услышал… ну, грохот. Идиот! Ублюдок! Подслушивает! — мысль проносится раскалённым гвоздём, прожигая всё остальное. Я замираю, прижимаясь спиной к дивану, вжимаясь в пол. Может, если не шевелиться, он уйдёт. Считает, что ему померещилось. — Эй, — его голос становится тише, но твёрже. Настойчивее. — Я серьёзно. Ты там жива? Мне вызывать кого-то или… самому ломать дверь? В его тоне нет насмешки. Есть раздражённая, невольная озабоченность. Как у человека, которого отвлекли от чего-то важного, но который всё же не может просто уйти, услышав такой звук. Как к соседу, который вдруг начал шуметь не в такт. Вся ярость, вся злоба на этого чёртова психолога находит новый, идеальный выход. В него. В этого шумного, вечно пьяного козла, который лезет не в своё дело. Я подползаю к двери, не вставая, прижимаюсь перекошенными от злости губами к щели у пола. Чтобы голос был слышен, но нельзя было понять, откуда он. — Отстань! — мой голос хриплый, сиплый от злости и сдерживаемых слёз. — Уходи! Всё нормально! За дверью — пауза. Слишком долгая. Я представляю, как он стоит, склонив голову, прислушивается, и мне хочется провалиться сквозь землю от унижения. Или вскрыть ему глотку. — Звучит не очень-то «нормально», — наконец говорит он, и в его голосе прорываются знакомые нотки лёгкого, чёрного сарказма. — Ты там чего, мебель переставляешь в три часа дня? Или решила стену проломить? — Ничего я не делаю! Просто упала! — я почти кричу в щель, впиваясь ногтями в собственные ладони, пока не появляется знакомая, сладковатая боль. — Тебе какое дело? Иди уже! Ещё одна пауза. Короче. Я слышу, как он вздыхает. — Ладно, ладно. Как знаешь. — шарканье ног. — Если чё, я за стеной. Кричи. Или стучи. Хоть в следующий раз, прежде чем падать, предупреждай. А то я ещё не привык к таким звукам от тебя. Его шаги удаляются. Я слышу, как захлопывается его дверь. Не громко. Обычно. Будто и не было ничего. Тишина. Теперь моя ярость остаётся без внешней цели и обрушивается внутрь, сжигая всё на своём пути. Я доползаю до ящика, с силой дёргаю его, слышу, как трещат перегруженные направляющие. Пальцы нащупывают гладкую, холодную рукоять канцелярского ножа. Щёлк. Лезвие выскакивает, короткое, острое, беспощадное. Я не режу. Я вонзаю. Один резкий, глубокий, до хруста знакомой ткани, порез на внутренней стороне бедра, поверх паутины старых, белых шрамов. Боль — острая, чистая, ослепляющая. Я шиплю, закусывая губу до крови, чувствуя, как по коже разливается тепло, и наконец падаю на пол, прислонившись головой к дивану. Слёз нет. Есть только тяжёлое, прерывистое дыхание и чувство… пустого, оглушённого удовлетворения. Так и надо. Так и должно быть. Так проще. Понятнее. На полу, среди осколков стекла и разбросанных карандашей, лежит мой телефон. Экран светится тусклым синим глазом. Уведомление о следующем сеансе с Ашером Камински улыбается мне беззубой, идиотской улыбкой через неделю. Я смотрю на него, потом на тонкую алую полоску, медленно ползущую по бедру. Оно никогда не предавало.