По ту сторону двери

Я проснулась от того, что падаю. Опять. Во сне всегда падаю — то с крыши, то в воду, то просто в никуда. Очередной кошмар. На полу холодно, как в морге. Диванный матрас сполз, простыня запуталась между ног, будто пытается удержать меня здесь навсегда. Кровати у меня нет — только этот проклятый раскладной диван, который каждый раз пытается меня съесть. Встаю. Шаг. Ещё шаг. Пол скрипит под босыми ногами, словно жалуется на мой вес. На прикроватной тумбе: Пустые чашки кофе — одна с засохшими следами помады, другая с плесенью на дне. Сломанные карандаши — я ломала их вчера, когда не могла нарисовать даже простой эскиз. Пузырёк с таблетками — мелатонин и что-то посильнее, чтобы заглушить мысли. На стене: Календарь с перечёркнутыми днями — последняя отметка была две недели назад. Иду в туалет, потому что мой живот уже дико болит, мочевой пузырь вот-вот лопнет. Каждый шаг — как нож внизу живота. Кое-как, не отрывая стоп от паркета, дошла до заветного места. Смываю воду. Мою руки. С мылом. Тонкие пальцы — кости, обтянутые кожей. Покрасневшие от частого трения, будто я пытаюсь смыть с них что-то невидимое. Мозоль на левой руке — от карандаша, который я сжимаю слишком сильно. Мою, пока кожа не начинает жечь. Пока не станет больно. Затем плетусь к кухне. Холодильник гудит, как больной старик. На его дверце: Счёт за аренду — $950, просрочен, расписание звонков с матерью, визитки доставок еды и психотерапевта, которому я никогда не позвоню. Открываю холодильник. А внутри лишь остатки еды — контейнер с чем-то зелёным и пушистым, банки воды и газировки, и упаковка соуса — единственное, что ещё можно есть. Достаю бутылку «Спрайта», наливаю в стакан. Кидаю лёд — слишком много, он звенит, как разбитое стекло. Трубочка. Без неё пить нельзя. Если выпить прямо из стакана — случится что-то плохое. Сажусь на пол, спиной к холодильнику. Холод проникает через тонкую футболку. За окном — раннее утро. Я не открывала шторы уже месяц. Где-то за стеной стучит сосед. Я возвращаюсь к дивану. Плюхаюсь на него, чувствуя, как каждая мышца в теле ноет от усталости. Тридцать шагов до туалета, пятнадцать — до кухни. Целый марафон. Ложусь обратно. Тело тяжелое, будто налито свинцом, а внутри — пустота, которая давит сильнее любого веса. Считаю: 34 трещины на потолке, новая появилась вчера, тонкая, как паутина. 12 гудков машины под окном, кто-то слишком долго ждёт у подъезда. 7 раз переворачиваю подушку, холодная сторона, тёплая, снова холодная. Но уснуть не получается. Я пролежала так, переворачиваясь с боку на бок, пока солнце за шторами окончательно не показалось людям.       Моя квартира. Один взгляд — и видно всё. Я снимаю студию, 27 квадратных метров на 800 Вилламейт стрит, в 204 апартаменте. 204 — странное число. Оно мне нравится. Чётное, но не круглое. Делится на четыре, но не на три. Идеально. Я живу в старом доме, 1927 года постройки. Историческое здание в стиле старого Чикаго — «The Tate Apartments», но местные называют просто «The Tate». Кирпичные стены, узкие высокие окна, пожарные лестницы, скрипучие полы. Контингент тут соответствующий, одни студенты, художники, одинокие работяги. Мои окна выходят во внутренний двор, но шторы не открывались месяцами. Плотные, синие, пропускают только узкие полоски света. Рядом мой рабочий стол. Деревянный, длинный, на металлических ножках. На нём: компьютер и ноутбук, MacBook Air 2015, с наклейкой «Fragile», графический планшет, стакан с 12 карандашами, все заточены, но сломаны пополам. Стопка скетч буков, от большего к меньшему — так правильно. И ещё по мелочи: эскизы персонажей с пустыми глазами, чеки из аптек, антидепрессанты, лезвия, фото семьи перевёрнутое. Органайзер, вместительный с кучей отделений. Стикеры, ручки, скрепки — всё в строгом порядке. Если что-то сдвинуть, мир рухнет. И много мусора, последнее время совсем не могу найти сил на уборку. Кружки с остатками кофе, упаковки от еды, смятые салфетки. Полка над столом. Книги — строго по алфавиту авторов. По бокам — лианы в одинаковых белых горшках. Доска на стене для расписания. Последняя отметка — две недели назад. Остальное пространство вмещает в себя диван. Синий, раскладной, из IKEA. Он же — моя кровать. Напротив, тумба под ТВ, длинная, деревянная. Телевизор — старый, массивный, достался от прошлых жильцов. Я бы не смогла купить такой. Затем ближе к углу стоит шкаф. Большой, от пола до потолка. На удивление полупустой. За диваном кухня. Она у меня небольшая, но мне хватает. Две конфорки, маленькая раковина, барная стойка. А вот потолочного света нет — в старых домах это дорого. Только свет от экрана ТВ и два светильника.       Я смотрю на потолок. Трещина стала длиннее. Я пролежала так до самого будильника. Включала подкаст про космос — фон против тишины, но тут же переключила. Слишком скучно, и совсем не засыпается. Подкасты со «звёздами» — полная бредятина. Богатенькие болтают о бедности и проблемах, будто это что-то абстрактное, вроде погоды на Марсе. Будильник зазвонит в 7:00. Мама позвонит ровно в 7:15. Каждый понедельник. Как тюремный надзиратель. Моя семья — это коллекция разбитых зеркал. В каждом осколке — чья-то правда, но сложи их вместе, и получится лишь кривое подобие того, что должно было быть. Мать звонит не для того, чтобы спросить, как я. А, чтобы напомнить: я — её долг. Финансовая строка в бюджете, ошибка, которую нельзя исправить. Телефон вибрирует. Я глотаю два мелатонина перед тем, как взять трубку. — Дженис? — голос матери — будто кто-то натягивает струну. — Ты оплатила квартиру? — Нет ещё. В пятницу, — монотонно отвечаю я. Ни приветствия, ни «как дела». Сразу к делу. — Как можно быть такой безответственной! — она слегка повышает голос. — Извини… — снова оправдываюсь. Как я устала. Каждый раз я извиняюсь за что-то. Каждый раз она находит причину напомнить мне, что я — ничтожество. — Ты хоть ешь нормально? — спрашивает она, и я слышу, как стучит её каблук по кафелю Цюрихской клиники. — Да, — вру я, глядя на пустую коробку из-под пиццы под кроватью.       Маргарет Сандерс, моя мать и ей 39 лет. Она холодная, рациональная, считает эмоции «неэффективными». Любит меня? Наверное, но не понимает. С Элайзой — мягче. Та «нормальная». Она кардиохирург. Умеет чинить сердца — но только чужие. Живёт в Швейцарии с Гейлом Бушем — моим формально отчимом, которому 43 года. По документам он мне никто: опекунства не оформлял. Гейл — это мужчина, который научил меня ненавидеть. В 14 лет я разбила его бутылки. В 15 он сломал мне нос. Мама сказала: «Не провоцируй его». Он — отец моей сестры. Настоящий, в отличие от меня. А вот мой отец существует только в открытках. «Солнышко, как ты?» — писал он, когда мне было 8. Я сжигала их одну за другой. Пусть почувствует, каково это — ждать ответа, которого никогда не будет. Иногда я думаю: если бы они собрались в одной комнате, узнали бы они друг друга? А главное — узнали бы меня? — А как учёба? — вновь этот дикторский голос матери. Вопрос, который должен был прозвучать первым, сегодня мама отложила на десерт. Видимо, квартплата перевесила. — Всё в порядке, — вру я на автомате, закусывая губу. Она не знает. Не знает, что уже год, как я — не студентка. Что бросила колледж, не доучившись и на первом курсе. Обучение слишком дорого для меня. $1050 — сумма, которую мама переводит каждый месяц. Из них $50 — доплата за «исторический статус» здания. Будто эти кирпичи помнят что-то важное. В отличие от меня. $150 — коммуналка. Вода, которая течёт, когда мне нечем плакать. $60 — электричество. Я почти не включаю свет. Темнота дешевле. $70 — интернет. Быстрый, как мои мысли перед сном. Без него — никакой работы. $20 — отопление. Зимой всё равно дрожу. Остальное — на мне.       Мама думает, что я менеджер в солидной компании. — Хотя должна была быть хирургом, — добавляет она каждый раз. На самом деле: Я — призрак в цифровом мире. Рисую концепты для игр, верстаю сайты, пишу скрипты. Всё то, что она называет «несерьёзными занятиями». Работаю по собственному графику, когда тревога не даёт спать. Пью кофе, который давно остыл. «Ты родилась с кисточкой в руках», — шутила мама, когда я была маленькой. Теперь эти руки: В 3 утра дрожат над графическим планшетом. Стирают следы порезов. Закрывают лицо, когда звонят из колледжа с вопросами о моём «академе». — Элайза вот отправляется на танцы. Ты помнишь, каково это — иметь планы? Голос матери — как нож, который она вонзает неспешно, с любовью. Поворачивает лезвие, наблюдая, как я сжимаюсь. — Конечно, мам… жду фото с занятий, — выдавливаю я, и мои пальцы впиваются в подушку, как когти. Где-то за стеной хлопает дверь — сосед возвращается. Его жизнь продолжается. Моя — застыла в этом звонке.       Элайзе 8 лет. Она солнечная, общительная. Полная противоположность мне. Ненавижу её? Не знаю. Ненавижу то, что она — напоминание. Напоминание о том, что я — ошибка. Она родилась, когда мне было 13. Помню, как мама объявила о беременности — её глаза светились, а у меня внутри что-то сломалось. — Мелкая дрянь, — думала я тогда. Теперь она танцует. А я — козёл отпущений. — Ладно, мам, мне уже пора собираться, — прерываю этот разговор, хотя собираться мне некуда. — Хорошо. Помни, учёба — это главное. Если будет не хватать денег — напиши мне, — торопливо говорит она, будто боится, что я вдруг, признаюсь. — Пока, мам. Я сбрасываю звонок и зарываюсь под одеяло и не встаю с кровати. Три часа. Трещина на потолке стала ещё длиннее — теперь она похожа на молнию, застывшую в момент удара. Я слежу за её изгибами, как будто в них есть ответ. Как будто если я разгадаю этот узор, всё вдруг станет проще. Но нет. Я должна работать. Ноутбук открывается с тихим шорохом, экран освещает лицо — синеватый свет, холодный, как больничная лампа. Письмо от заказчика:

«ГДЕ КОНЦЕПТ? ВЫ ПРОИГНОРИРОВАЛИ ДЕДЛАЙН. ЕСЛИ ЗАВТРА НИЧЕГО НЕ БУДЕТ — МЫ НАЙДЁМ ДРУГОГО ХУДОЖНИКА»

Я закрываю ноутбук. Резко. Слишком резко. Мне нужно встать. Нужно поесть. Нужно доделать… Что? А, да. Всё. Вместо этого я беру дневник. Карандаш скользит по бумаге, оставляя следы — небрежные, рваные линии. Плачущий ангел. Без крыльев. Без лица. Только руки, прикрывающие глаза, и капли, которые могут быть слезами, а могут — дождём. Или кровью. Какой смысл? За стеной — грохот. Гитарный аккорд, оборванный падением, потом матерное бормотание. Сосед. Опять пьяный. Моя ладонь прижимается к стене — на секунду, почти нежно. Потом я отдергиваю её, как будто обожглась. — Идиот. Мысль приходит сама, без усилий. Я даже не вздрагиваю.       Желудок сводит от голода, но встать — слишком сложно. Вместо этого я беру телефон, листаю приложение доставки. «Brails Diner». Сэндвич, пирожное, молочный коктейль. «Оставить у двери» — галочка. Теперь можно не двигаться. Ноутбук снова открыт. Графический планшет. Кат-сцены для мобильной игры — яркие, глупые, с преувеличенными эмоциями. Персонаж радуется, подпрыгивает, размахивает мечом. Для малолеток. Для тех, кто ещё верит, что всё будет хорошо. Я ненавижу эту игру. Но за неё заплатят. А деньги — это еда. Это аренда. Это возможность не слышать голос матери в трубке: «Ты безответственная» Спустя час стук в дверь. Доставщик. Я не двигаюсь. Пять минут. Десять. Пятнадцать. Теперь можно встать. Теперь он ушёл. Пакет у двери. Еда внутри уже не такая горячая, но это не важно. Главное — никто не видел меня. Никто не спросил: «Как дела?» Никто не заметил, что я не сплю третий день. Я запираю дверь. Теперь можно дышать. Парадокс: улица страшнее квартиры. Там — люди. Их взгляды. Их вопросы. Их «Как жизнь?», от которых сжимается горло. А здесь — только я. И трещина на потолке. И ангел в дневнике, который плачет вместо меня.