По ту сторону двери

Я впервые за три недели выхожу из дома. Сегодня пятница. Последний день, чтобы оплатить счёт за квартиру. Последний день, чтобы не услышать голос матери в трубке: «Ты безответственная». В холодильнике — пусто. В аптечке — только пыль и пустые блистеры от таблеток. Но я должна.             Сборы я начинаю с носков, абсолютно всегда. Я ненавижу носки. Белые, короткие, с резинкой, которая оставляет красные полосы на щиколотках. Но без них — стопы в кровь, мерзкие мозоли, эта тупая, ноющая боль, которая не даст забыть, что тело всё ещё принадлежит мне.  — Надо. Надо надеть. — проговариваю я вслух. Пальцы скользят по холодному полу, нащупывая свернутый в тугой комок хлопок. Разворачиваю медленно, будто разминирую бомбу. Правый. Потом левый. Ткань прилипает к влажной от нервного пота коже.  — Гладко. Никаких складок. Иначе будет натирать. —  пролетает в мыслях. Я проверяю швы — ровно по центру пальцев. Иначе сойду с ума.  Затем джинсы. Коричневые, потертые на коленях. Застёгиваю их на вдохе — рёбра выпирают, как у голодающего пса. Кнопка впивается в живот, оставляя красный полумесяц.  — Не думай. Просто не думай. — уговариваю я саму себя.  Свитер натягиваю через голову — на секунду мир гаснет, и я задыхаюсь в шерстяной тьме. Но это защита. Ткань — как панцирь. С длинным рукавом.  Обязательно. Шрамы на запястьях — белые, тонкие, как паутина. Их видно только при близком свете, но я знаю, что они там есть. Знаю, что кто-то может заметить. И наконец, джинсовая куртка.  Чёрная, с вытертыми локтями. Карманы — огромные, в них можно спрятать руки.  Перед выходом я застываю у зеркала в прихожей — узкого, но позволяющего видеть себя во весь рост, которое висит здесь ещё от прошлых жильцов. Волосы. Чёрные, но у корней — предательские два сантиметра мышиного цвета. Я сжимаю прядь пальцами, будто пытаясь задушить этот позор. — Все видят. — твержу я шёпотом, — Все знают, что я не красилась месяц. Что мне плевать. Но это не правда. Не плевать. Просто... сил не хватило даже на это. Губы. Обкусаны, в мелких трещинах. Одна — с запёкшейся кровью. Нужна гигиеническая помада. Нужно добавить в список. Лицо. Бледное, почти прозрачное. Синяки под глазами такие тёмные, будто меня и правда били. Глаза — слишком большие для этого исхудавшего лица. Голубые. — Как у матери, — проносится мысль, и я резко отворачиваюсь. Тонкий шрам под бровью всё ещё виден. В детстве я везла свою коляску и споткнулась на лестнице, крови было много. Скулы впалые, но мне нравится. Нравится моя худоба. Последний штрих — сумка.  Старая, кожаная, с потрёпанными уголками. В неё — кошелёк, телефон, ключи, дневник. И лезвие — на всякий случай.  Я проверяю трижды:  1. Деньги в кошельке - $50 2. Две пары ключей. 3. Таблетки в маленьком кармашке.  4. Перцовый баллончик, срок годности в норме. 5. Тканевый пакет, с надписью «Whole Foods», хотя я там не была годами. —  Всё. Можно идти. — киваю я в пустоту. Четыре секунды вдох. Задержка. Шесть — выдох. Пальцы сами находят шрам на бедре — свежий порез под тканью джинсов. Давишь — и на секунду становится легче. Боль реальнее страха. Дверь. Я кладу ладонь на холодную металлическую ручку, прислушиваясь к звукам за стеной.  Если сейчас не выйду — не выйду никогда. Поворачиваю. Щель света. Запах коридора — пыль, дешёвый освежитель воздуха и чья-то вчерашняя пицца. Я делаю шаг. И оказываюсь снаружи. — Никого. Никого нет.  Но сердце бьётся так, будто пытается вырваться. Ладони влажные. В горле — ком.  Я вдыхаю — глубоко, до боли в рёбрах. И иду.       Улица ослепляет. Я щурюсь, опуская голову. Прохожие не смотрят на меня — я старалась не зря. Сентябрь в Юджине — это серое небо и мокрый асфальт. Воздух обжигает лёгкие, но я не останавливаюсь. Ноги движутся сами — шаг за шагом, как у марионетки. Но я иду. Сегодня я сделаю это. Семь минут пути. Я шла, уткнувшись взглядом в трещины на тротуаре, руки глубоко засунуты в карманы, наушники в ушах — громкий инди-рок, чтобы заглушить город. Воздух пахнет дождём и жареными блинчиками из соседнего кафе. Студенты смеются на остановке, кто-то катается на скейте — жизнь кипит вокруг, а я чувствую себя призраком, прозрачным и незримым.       Аптека «Rite Aid» встречает меня ярким светом и запахом стерильности. Фармацевт — молодая девушка со светлыми волосами — улыбается слишком широко. — Чем могу помочь? Мой голос звучит хрипло, будто я не говорила целую вечность: — Эсциталопрам... кломипрамин... мелатонин. Я протягиваю больничный лист, пальцы чуть дрожат. Будто я прошу наркотики, — мелькает мысль. — Витамин D ещё, — вдруг добавляю, вспомнив слова врача. — И бинты. И пластыри. Девушка кивает, её пальцы быстро стучат по клавиатуре. Я не смотрю на неё, изучаю этикетку на упаковке салфеток рядом. — Страховка покрыла часть. Вам на $22.30. Я протягиваю деньги, избегая её взгляда. — Хорошего дня! — её голос слишком бодрый. Какого это — хорошего дня? Я хватаю пакет и ухожу, не отвечая.       Я всегда начинаю с самой дальней точки — аптеки на 7-й улице. Это мой ритуал: сначала самое страшное, потом — полегче. Как нырять в холодную воду: сначала окунуться с головой, а потом тело само привыкнет. От «Rite Aid» до «Midnight Market» — ровно 4 минуты быстрым шагом. Я иду, прижимая к груди пакет с таблетками, будто это украденное сокровище. Город вокруг меня живет своей жизнью. Подростки толпятся у кофейни «Hideaway», смеются слишком громко, размахивают руками. Один парень в рваной фланелевой рубашке что-то кричит другу — его голос режет уши, как нож. Бездомный у подножия моста греет руки над решеткой теплотрассы. Его взгляд скользит по мне, но не задерживается, а я ускоряю шаг. Дождь начинается снова — мелкий, назойливый, как комары. Капли стекают по витринам магазинов, превращая отражения фонарей в размытые пятна.  Я сворачиваю за угол и почти сталкиваюсь с женщиной с коляской. Она бормочет «извините», но я уже отпрыгнула в сторону, как ошпаренная. Сердце колотится где-то в горле.        Наконец-то, вижу свой магазин. «Midnight Market» пахнет старым деревянным полом и дешевым освежителем воздуха. Я хватаю корзину у входа и сразу иду к молочному отделу — быстро, целенаправленно, будто выполняю боевое задание. Действую на автопилоте: Галлон молока — самый дешевый, с голубой этикеткой. Хватит на неделю, если не испортится раньше. Пшеничный хлеб — чуть помятый пакет со скидкой 30%. Ещё пару дней точно продержится. Лапша — пять пачек со вкусом «курица». Быстро заваривается, а значит не нужно тратить много сил на готовку. Шоколадные батончики — три штуки, с орехами. На случай, если снова начнет тошнить от голода.  У полки с красками для волос я задерживаюсь дольше. Пальцы сжимают коробку «Dark Black» — покупаю её уже шесть лет. Хоть что-то в моей жизни будет стабильно черным. Касса. Передо мной стоит девушка в розовом пуховике, она что-то оживленно обсуждает с кассиром. Я стою, уставившись в полку с жвачками, стараясь дышать ровно.  — Не смотри на них. Не привлекай внимания. —думаю я у себя в голове. Когда подходит моя очередь, я молча вываливаю содержимое корзины на ленту. Кассир — парень с проколотыми бровями — даже не смотрит на меня.  — Тринадцать двадцать, — бросает он, зевая.  Я протягиваю пятнадцать долларов, забираю сдачу и чек, даже не поднимая глаз. 1.80 сдачи. Еще можно купить пачку чая. Но я уже спешу к выходу.        Выскакиваю из «Midnight Market», цепляясь взглядом за цифры на банковских часах через дорогу — 17:32. До закрытия осталось двадцать восемь минут. Успеть. Надо успеть. Пакеты с продуктами и краской тянут руки вниз, но я почти бегу через парковку, перепрыгивая через лужи. В голове стучит: Вход — карта — терминал — чек — выход. Без остановок. Без разговоров. Отделение «U.S. Bank» встречает меня холодным воздухом и запахом металла. Пусто. Только охранник у двери листает газету, и кассирша за стойкой пересчитывает купюры. Я сразу направляюсь к терминалу у дальней стены — старому, с поцарапанным экраном.  — Вам помочь? — кассирша поднимает голову.  — Нет! — вырывается громче, чем нужно. Я сглатываю. — Спасибо, я сама.  Пальцы скользят по клавиатуре: Вставляю карту — с потертым чипом, который вечно приходится вставлять три раза. PIN-код — 1113. Меню мигает — выбираю «Переводы», потом «Оплата счетов».  Экран зависает.  — Нет. Нет. Нет. Только не сейчас. Я бью кулаком по боковой панели — старый трюк. Система оживает. Ввожу сумму — 950.00. Цифры горят красным, будто предупреждают. Подтверждаю — кнопка скрипит под пальцем. Где-то в глубине банкомата что-то жужжит. Я прикусываю губу, пока не чувствую вкус крови. Наконец, чек выезжает с надрывом — бумага теплая, почти живая. Я хватаю его и сразу проверяю:  «Остаток: $300.00»  —  Хорошо. Это мой буфер. На случай, если...  Не даю себе закончить мысль. Выдергиваю карту, даже не дожидаясь, пока банкомат попрощается со мной вежливым «Спасибо за ваш визит!». Кассирша смотрит мне вслед, когда я мчусь к выходу. Охранник даже не поднимает глаз от газеты. Дверь хлопает за моей спиной.  Банк стоит прямо напротив моего подъезда — через узкую улицу с разбитым асфальтом. Я перебегаю её, не глядя по сторонам, чувствуя, как пакеты рвутся в руках. Залетаю внутрь и прислоняюсь спиной к стенке, чувствуя, как ключи впиваются в ладонь. Тишина. Только моё дыхание, хриплое и прерывистое, и стук сердца в висках. Пакеты падают на пол у входа в квартиру. Молоко выкатывается, но не разбивается — повезло.       На кухне раскладываю покупки механически: молоко в холодильник, лапшу в шкаф, шоколад — под подушку, на «чёрный день». Руки дрожат, когда рву упаковку с краской.  — Чёрный. Только чёрный. Никаких намёков на натуральный цвет.  Первым делом — краска. Перчатки в комплекте — дешёвые, тонкие. Одна рвётся сразу, как только я пытаюсь её натянуть. Краска сочится сквозь дыру, липнет к пальцам. Но останавливаться нельзя. Я быстро смешиваю состав, наношу его на корни. Жидкость стекает по вискам, оставляя чёрные дорожки, как слёзы. Таймер — 20 минут. Пока краска работает, я включаю телевизор — новости, фон, чтобы заглушить тишину. Голос диктора раздражает, но это лучше, чем мои мысли.  — Убраться. Надо убраться. Резиновые перчатки для мытья посуды — жёлтые, слишком большие. Я собираю кружки со стола, с тумбы, с подоконника. В одной — плесень. В другой — вообще новая жизнь.  — Как давно я не убиралась? — удивляюсь я, натирая посуду. Вода горячая, почти обжигает. Я тру чашки губкой, пока пальцы под перчатками не начинают сморщиваться.  Затем мусор — обёртки, бумажки, пустые пачки от таблеток — собираю в пакет. Несу к окну, открываю его с трудом — рама заедает. Пожарная лестница холодная под пальцами. Бросаю пакет вниз, в мусорный бак, не глядя.  — Хотя бы не вонять будет.  Таймер звонит. Я бегу в ванну. Краска смывается тяжело. Вода становится грязно-серой, потом чёрной. Я стою под душем, чувствуя, как горячие струи обжигают кожу. Мою голову три раза. Потом тело. Потом снова голову. Кожа краснеет, но мне всё мало. Выключаю воду. В зеркале — чужая. Волосы снова чёрные, без проблесков. Лицо — бледное, с красными от горячей воды пятнами.        Бессилие. Я выхожу из ванной, завернувшись в полотенце. На полу — следы воды. Мне всё равно. Телевизор всё ещё бубнит. Я выключаю его пультом, падаю на диван, натягиваю одеяло до подбородка.  — Справилась.  Но почему так пусто? За окном — дождь. Где-то на улице смеётся компания. А я — здесь. Одна. Но зато я безопасности.