По ту сторону двери

Я проснулась от хлопка двери. Резкого, громкого, как выстрел. Сердце сразу в горло — адреналин, будто меня ударили. Часы на телефоне светятся синим: 3:49. Только полчаса назад я наконец уснула. За стеной — голос. Мужской, громкий, размазанный алкоголем. — Да, обязательно повторим! Ты видел, как она упала со стула? Ха-ха-ха! Сосед. Опять пьяный. Я не шевелюсь. Просто лежу, прижавшись лбом к подушке, и слушаю. Его смех — грубый, раскатистый, будто он давится собственным весельем. Что-то падает на пол у него в квартире — вероятно, телефон. Потом мат, потом ещё смех. Я уже привыкла к этому. К хлопающей двери напротив. К тому, что он приходит домой поздно, а иногда — никогда. К тому, что он роняет вещи, матерится, а потом включает музыку в четыре утра. Иногда это даже казалось забавным. «Ну вот, опять мой личный цирк начинается». Но сегодня — нет. Сегодня я ненавижу его. Я ненавижу его смех. Ненавижу то, как он легко говорит «обязательно повторим», будто жизнь — это бесконечная вечеринка, а не гнилой диван, в котором я тону уже пятый день. Ненавижу, что он может просто уйти куда-то, а потом вернуться, и ему за это ничего не будет. А я не могу даже в туалет сходить, не чувствуя, будто иду по минному полю. Я зарываюсь глубже в одеяло. Оно пахнет потом и пылью. На полу — три пустые банки «Спрайта», упаковка от шоколадки, смятые салфетки. Я не убиралась. Не было сил. Сосед что-то бормочет за стеной. Потом — звук открывающейся бутылки. Опять пьёт. Я закрываю глаза. Но уснуть не получается. Моя квартира — тихая, тёмная, застывшая. Его — шумная, живая, даже когда он один. Иногда я слышу, как он напевает под гитару. Или кричит на кого-то в телефоне. Или плачет. Но сегодня он просто смеётся. А я лежу и думаю: «Почему он может, а я нет?» Почему он может жить, а я — только существовать? Я прижимаю ладони к голове. Волосы холодные, шершавые. Если бы я стукнула — он бы услышал? Но я не стучу. Я просто слушаю, как он говорит что-то про «следующие выходные», и мне хочется закричать. Потому что у меня нет «следующих выходных». У меня есть только этот диван. Этот потолок с трещиной. Этот страх, что если я засну, то проснусь ещё более разбитой, чем сейчас. За окном — ни звука. Даже машины не ездят. Только его голос. Я ненавижу его. Но больше всего я ненавижу то, что он напоминает мне — где-то там, за этой стеной, люди ещё умеют смеяться. А я забыла, как это.       Всё началось в тринадцать. Нет, вру. Наверное, раньше. Но осознание пришло тогда — в тринадцать, когда мальчики в школе начали тыкать в меня пальцами и смеяться. «Смотри, это Сандерс! У неё лицо, как пицца после вечеринки!» Прыщи. Тонкие, жирные волосы. Одежда из секонда — не модная, не новая. Я была уродом. И они это знали. Я начала измываться над собой. Первая диета началась с невинного: «А что, если не есть хлеб?». Потом — «А если только яблоки?» Потом — «А если вообще ничего?» Я вела дневник питания. В столбик «калории» вписывала: «стыд», «ненависть», «воздух». Мать заметила через месяц. — Ты похудела, — сказала она. Впервые похвалила. Я жила тогда в Цюрихе. В огромной, холодной квартире с матерью и отчимом. Школа была пыткой. Учителя смотрели сквозь меня, одноклассники — сквозь и поверх. Я рисовала на уроках. Мечтала. О чём? Не знаю. Наверное, просто о том, чтобы меня не было. А потом родилась Элайза. Маленькая, розовая, нужная. Я стала призраком. Мать перестала замечать меня. Отчим — тем более. Я сидела в своей комнате, зарывшись в ноутбук, в телефоне — чаты с анонимами из Твиттера и Тамблера. Они понимали. Они писали: «Ты не одна», «Я тоже режусь», «Давай умрём вместе». Я верила им. Потому что в реальности меня не было.       Первое лезвие я достала из точилки для карандашей. Маленькое, тонкое, острое. Первый раз — это как первый поцелуй. Только вместо бабочек в животе — холод. И облегчение. Я провела им по запястью, сидя прямо на уроке за партой. Маленькие, аккуратные стежки. Кровь выступила медленно — алые капли на бледной коже. И меня отпустило. Физическая боль вместо моральной. Контроль вместо хаоса. Мне понравилось. Я резала кожу на бёдрах, когда эмоции становились невыносимыми. «Если я не порежусь — взорвусь». Лезвие скользило по коже, оставляя алые дорожки. Физическая боль была проще. Она имела границы. Её можно было контролировать. А затем я открыла для себя ожоги. Зажигалка. Лёгкое касание. Шипение кожи. Запах горелого мяса. Я улыбалась. Это было освобождение.       Когда сосед затих, я всё же подняла своё тело с постели. Ноги будто свинцовые, каждый шаг — через силу. Пол холодный, липкий. В холодильнике нахожу пакет молока, почти пустой. Наливаю в стакан, бросаю трубочку. Прихватываю пачку печенья — последнее, что осталось. Оно черствеет уже неделю, но мне всё равно. Сажусь за стол. Включаю компьютер. Синий экран освещает лицо — бледное, с синяками под глазами. Нужно искать заказы. Нужно работать. Но в голову лезут лишь воспоминания. Они всегда приходят, когда я одна. Когда тихо. Когда нечем заглушить этот вой внутри.       К моим пятнадцати годам ситуация только ухудшалась. Я весила 38 кг. Зеркало показывало скелет, а я видела только жир. — Ты огромная, — шептало отражение. Я верила ему. Сейчас я вешу 45 кг и продолжаю ненавидеть своё тело, ненавидеть еду. И ненавидеть себя за то, что ем.       Для Элайзы я стала нянькой. Она — пахнущая молоком и дорогим детским кремом — орала по ночам. И я должна была вставать. Потому что мать уставала. Потому что Гейл «не высыпался». Потому что «ты же старшая». Я ненавидела её. Я ненавидела себя за то, что ненавидела её. Она была невинна. А я? Я стояла над её кроваткой ночью и мечтала, чтобы она задохнулась. Чтобы перестала дышать. Чтобы исчезла. А потом плакала в ванной, резала бёдра и молилась, хоть никогда и не верила в бога, чтобы это прошло. Гейл стал часто напиваться. Каждый. Чёртов. День. Он бил мать. Не сильно. «Случайно». «Не со зла». Я бросалась между ними, но благодарности не поступало. Мать лишь сильнее злилась на меня, ведь отчим выдавливал её мозги моим «плохим» поведением. Я перестала здороваться с ним, я старалась не пересекаться с ним. А мать начала наказывать меня молчаньем. Я стала прозрачной. Невидимой. Несуществующей. Тогда я начала мечтать о собственной смерти. Каждый день. Это было утешением. Я читала форумы. Смотрела видео. Искала безболезненные способы. Потому что была трусом.       Первая попытка в 15. Я закрылась в ванной, набрав горячую воду и нерешительно начала делать полосы на своих руках, вдоль вен. Кровь начинала литься ручейками, капая в воду и растворяясь там, как капля краски. Я думала, что если я умру, то мне наконец станет легче. Возможно так бы и было, но мать спасла меня. Я помню, что она перестала разговаривать со мной на месяц, а спустя это время первое что она сказала мне: — Спрячь это. Ты позоришь меня. Я спрятала. Глубже. Я решила умереть в 16. В день рождения. Красиво, правда? Запиралась в комнате сутками. Настоящим замком — купленным в строительном магазине на те деньги, что должна была потратить на еду. Теперь никто не мог просто так войти. Не мог застать меня врасплох, когда я смотрела в потолок, представляя, как будет выглядеть моя смерть. Первая попытка была глупой, но этот провал научил меня важной вещи: умирать нужно правильно. Я начала исследовать. Читала форумы, медицинские статьи, истории тех, кто «преуспел». Выписывала в блокнот: «Глубина пореза вен — не менее 4 см» «Угол наклона при падении — 45 градусов для гарантированного перелома основания черепа» «Летальная доза фенобарбитала — 10 г» Мой план был безупречен. Никто даже не удивится — просто скажут: «Ну конечно, с её психикой…» Но за месяц до назначенной даты я написала другу.

«Я умру 13 ноября».

Он примчался ночью. Стучал в дверь, пока соседи не начали ругаться. Когда я открыла, он был бледнее, чем я. — Почему? — спросил он. Я показала ему руки. Все те места, где кожа напоминала потрёпанную географическую карту. — Потому что это не жизнь. Он не стал говорить глупостей про «всё наладится». Просто сел рядом и начал рассказывать, как его отец бил мать. Как он сам в 14 пытался повеситься на ремне. Как каждое утро просыпается с мыслью «а зачем?» — Дай мне год, — сказал он. — Всего один год. Если станет хуже — я сам помогу тебе уйти. И чёрт возьми, он сдержал слово. Каждый день писал. Звонил среди ночи, когда я молчала в трубку. Приносил дурацкие комиксы и заставлял есть мороженое. А потом… Потом пришло сообщение: «Уезжаю. Отец умер. Нужно быть с матерью». Он оставил мне книгу Буковски и коробку пластырей. Больше мы не говорили. Иногда я думаю — он спас меня только для того, чтобы моя боль длилась дольше.       В семнадцать меня впервые привели к психиатру. Не потому, что мать вдруг озаботилась моим состоянием. Просто школьный психолог увидела мои руки и пригрозила сообщить в социальные службы. Кабинет сквозил запахом лекарствам и старыми книгами. Врач — мужчина за пятьдесят с усталыми глазами — слушал меня, не перебивая. Когда я закончила, он выписал шесть диагнозов: 1. Депрессивное расстройство (рекуррентное) — хроническая форма. 2. Тревожное расстройство — панические атаки, паранойя. 3. ОКР — ритуалы, навязчивые мысли. 4. Самоповреждающее поведение — «чтобы чувствовать контроль». 5. Социофобия — страх людей. 6. Нервная анорексия. Он протянул рецепт. — Это поможет, — сказал. Дома мать вырвала листок у меня из рук. — Ты просто ленивая, — бросила она, разрывая бумагу. — Закажи волю. Гейл фыркнул: — В наше время не было этих ваших депрессий. Просто работать надо, а не ныть. Я смотрела, как клочки рецепта падают в мусорное ведро, как и моя жизнь. С того дня я борюсь со своими демонами.       В школе я продолжала быть белой вороной. Тихая. Странная. Вечно рисующая в углу. Однажды они нашли мой дневник. Там были эскизы — люди с пустыми глазницами, ангелы без крыльев, монстры, похожие на моих одноклассников. Они выложили его в сеть. Комментарии начали поступать слишком часто, слишком много: «Уродка больная» «Психопатка» «Кто-то должен сдать её в психушку» Я перестала ходить на уроки. Мать вызвали в школу. — Ваша дочь не адаптируется, — сказала директор. Мать смотрела на меня со стыдом. Родители ждали от меня блестящей карьеры. Мать мечтала, что я стану хирургом, как она. Отец, тот, что ушёл, хотел, чтобы я занималась бизнесом. Я разочаровала их. Я была сломанной.       В девятнадцать я сбежала обратно в Америку. Не домой — домов у меня никогда не было — а в Орегон. Город Юджин. С Лесли. Лес выбрала его за «студенческую атмосферу». — Там зелёные парки! — говорила она, показывая фотографии. — И граффити повсюду! И кофейни! Я кивала. Юджин действительно оказался ярким. Днём — студенты в разноцветных футболках, смех, гитары на газонах, запах марихуаны и свежесваренного кофе. Стены домов расписаны психоделическими узорами, в кафе играет инди-фолк, на площадях продают украшения и гамбургеры с тофу. Ночью — другое лицо. Заброшенные промышленные зоны с разбитыми окнами. Тихие улицы, где фонари мигают, будто вот-вот погаснут. Лесли влюбилась в этот город с первого дня. Я — испугалась.       С Лесс мы дружим с детского сада. Наши бабушки работали в столовой — пекли булочки с корицей, которые пахли детством. Тогда мир был простым. — Джен, смотри! — Лесли показывала на жука в траве. — Он как инопланетянин! Я смеялась. Потом, в 9 лет я уехала в Швейцарию. Но мы не потерялись. Писали письма. Конверты с наклейками, которые Лесли собирала для меня. Постоянно созванивались. По ночам, когда мать и Гейл ссорились, я шёпотом рассказывала ей всё. — Когда-нибудь мы будем жить в одном городе, — говорила она. И вот — Юджин. Она так обрадовалась, когда я заявила о том, что хочу вернуться в штаты, что и уговаривать её не пришлось. Мне даже тогда показалось, что у неё есть план. Мы поступили вместе в один колледж. Лесли — на дизайн. Я — на графику. Но через полгода я отчислилась. Панические атаки в переполненных аудиториях. Приступы рвоты от стресса перед экзаменами. Отсутствие денег на учёбу. Всё это лишь сильнее нагоняло тревоги. «Я не могу». Теперь Лесс заходит редко — она учится, тусуется, живёт. Я — сижу у окна. Смотрю, как студенты идут в кампус. Смеются. Целуются. Существуют. Я пробовала быть как они, но каждая вылазка в общество лишь доводит меня до слёз и ужасной паники.       Я заставила себя отвлечься от мыслей, которые, как паутина, опутывали мозг. Мои пальцы дрожали, когда я скролила сайт для фрилансеров. Синий свет монитора резал глаза, но я продолжала листать, пока не нашла то, что нужно. «Требуется дизайнер для создания сайта логистической компании. Бюджет: $1000. Срок: 48 часов.» Тысяча долларов. Это единственное, что привлекло моё внимание. Я кликнула на заказ. Отправила запрос. Прикрепила портфолио — работы, которые ненавидела, но которые хоть кто-то считал хорошими. — Надеюсь, в этот раз всё пройдет быстрее и проще. — выдохнула я, нажимая кнопку «отправить».