Сумасшествие

МакТавиш был странным. Не то чтобы это не было понятно сразу: едва этот шотландский шут появился в команде, магическим образом моментально сделавшись в ней своим в доску, проскользнул, мать его, как мыло, Гоуст усёк, что новоявленный сержант станет его персональной болью в заднице. И стал же — не подвела чуйка. Болтливый этот чёрт, ехидный, смешливый, с не закрывающимся ртом. Треплющийся, подначивающий, берущий на слабо. Со всеми и всех, кроме Гоуста. В целом это было закономерно и ожидаемо: лейтенанта Райли в команде побаивались и сторонились. Пожалуй, что не без повода. Но Соуп — сержант, МакТавиш, Джонни — умудрился отличиться и в этом смысле. Его безупречный напарник на каждой миссии, открыто избегающий Гоуста за пределами заданий тогда, когда всем остальным доставались от него шутки, ухмылки и всякий бред, вроде: — Ты теперь мой должник, чувак. За спасение шкуры. Расплатишься душой или задницей? Или: — Заключим пари, а? Спорим, что… Или: — Заходят как-то в бар… Гоусту неизменно оставляли звенящее нихуя, МакТавиш даже смотрел — вскользь, будто пытался себе представить, что его здесь нет. Выгнать, блядь, слона из комнаты. А иногда — когда думал, что Гоуст не замечает — наоборот откровенно пялился, и это были тяжёлые, внимательные, почти исступленные взгляды, значения которых Гоуст никогда не понимал до конца. Даже с поличным МакТавиша не ловил: стоило ему повернуть голову, и тот обязательно смотрел в сторону или и вовсе болтал с кем-то из отряда. Словно бы Гоуст придумал себе этот напряжённый, жадный интерес. Словно бы принял желаемое за действительное. Давно ли он начал этого хотеть? …с МакТавишем вообще творилось много… всякого. Такого, что и не объяснишь себе и другим после. Вот только другие, вроде как, и не замечали никаких странностей. Выходит, творилось-то и не с Джонни, а с ним самим? Никак крыша ехала? Порой ему чудилось, ну, знаете, то, чего не могло существовать, боковым зрением замечал, как меняются и плывут очертания чужой фигуры, как Соуп — самый обычный сержант с синими глазами и грязным ртом — становится кем-то или чем-то очень и очень далёким от человека. Больше; сильнее; чудовищнее. И всякий раз, стоило Гоусту приглядеться, мираж исчезал: возвращались и линия плеч, и широкие ремешки бронежилета, и загорелые руки, и небритое лицо. Безо всяких там потусторонних штрихов. А когда он пытался припереть сержанта к стенке, вытрясти из него объяснения, рассказ о том, что это была за срань, тот… исчезал. Гоуст заходил в комнату, в которую минутой назад зашёл Джонни, — и обнаруживал там пустоту. Причём никто, кроме него, как правило, не видел, чтобы МакТавиш там ошивался. Похоже, он и правда потихоньку сходил с ума. Выдумывал себе разного рода херню. Череда осторожных расспросов — только чтобы убедиться — не принесла никаких подтверждений и ответов, зато парни теперь косились на него как на психа. Ещё немного, и начали бы крутить пальцем у виска. Гоуст мог понять их. Здоровенный фрик в идиотской маске, со стрёмным прошлым и вагончиком шрамов и травм. Отмороженный мужик, никогда не снимающий балаклаву. Лейтенант не-трогайте-меня Райли. Отличный кандидат на внеочередное помешательство, не правда ли? Он трижды прошёл медкомиссию, вынул душу из штабного психотерапевта. Требовал проверить ещё раз, отправить его на полноценное освидетельствование. Но тесты выдавали стандартно нормальный результат. Лейтенант Райли был здоров — морально и физически. А мерещиться от этого не перестало. Может, он зациклился на Джонни, может, вляпался в него в результате какого-нибудь дурацкого компенсаторного механизма, напоровшись на молчание. Джонни избегал его, и, хотя то же самое можно было сказать об остальной команде, отчего-то именно подчёркнутый игнор от МакТавиша, бесконечно пиздящего в его наушнике на миссиях и отстраняющегося и сливающегося сразу после, вцепился Гоусту в рёбра сраным рыболовным крючком. С этим нужно было что-то делать. Со всем этим, включая его, Гоуста, съезжающую к херам кукуху, что бы там ни говорил по этому поводу психотерапевт. А значит, следовало поговорить с МакТавишем. Даже если это означало неминуемое пополнение количества людей, уверенных в том, что Саймон Райли окончательно чокнулся. Он и сам так считал — что изменилось бы? В тот вечер команда отмечала очередную успешную миссию, собрались у Прайса всей шумной болтливой гурьбой. А Соуп не пошёл — Гоуст выяснил, успел узнать от кэпа, что тот сказался больным. МакТавиш и правда паршиво выглядел в последнее время, под глазами залегли синяки, скулы заострились, будто он и вовсе не спал и не жрал несколько дней в каком-то акте дебилистического протеста. Но это было его обычное, уже привычное команде состояние: раз в пару-тройку месяцев Соуп будто бы сдавал позиции, необъяснимо терял силы. Затем он на денёк-другой исчезал с радаров, перестав появляться в столовой и на тренировках, а после — возвращался таким, каким был до этого загадочного приступа. Загорелым, цветущим, с яркими глазами и широченной улыбкой. Согласно медицинской карте, он был абсолютно здоров, и парни не задавали лишних вопросов. Может, и не замечали даже этих его крошечных срывов. Но Гоуст следил за Джонни достаточно пристально для того, чтобы видеть и делать выводы. Отличный, в общем-то, был повод к нему нагрянуть — пока весь отряд пьянствовал и развлекался. Гоуст и сам-то никогда такие сборища не посещал. Впрочем, и в комнату к МакТавишу он прежде не совался. А тут вдруг потянуло. Показалось, хорошая идея: если Джонни хреново, значит, и сил паясничать и отбрехиваться у него не будет. Выложит всё как на духу; или хотя бы на хуй пошлёт, вдруг Гоуста тогда наконец по нему попустит? Последний шанс, Господи, на то, чтобы не уверовать окончательно в собственное безумие. Комната у Соупа была в самом конце коридора, на противоположной от его собственной стороне, и у Гоуста были все основания подозревать, что МакТавиш выбирал её исходя из параметров удалённости от берлоги лейтенанта Райли. По крайней мере, многие другие поступали именно так; Джонни, несомненно, тоже воспользовался бы возможностью. Приятного в таком умозаключении было мало, но его, Гоуста, жизнь и прежде не напоминала цветущий сад, стоило ли жаловаться на запах дерьма? Коридор был тёмный, узкий и абсолютно пустой, Гоусту даже почудилось, что он разросся в этом полумраке, сделался длиннее и извилистей, чем Гоуст его помнил. Абсурдная была мысль — плохо освещённые углы и отсутствие людей сыграли с его воображением дурную шутку, даже по загривку холодок прошёл, хотя он был не из мнительных. Но Гоуст всё равно добрался до этой чёртовой двери, крайней слева. И решительно постучал. Замер. Прислушался. Сначала была только тишина. Никто не открыл ему, не раздалось шагов, не прозвучало хриплого «Входите» или «Проваливай, кем бы ты ни был», произнесённого знакомым до последней нотки низким голосом Джонни. И Гоуст даже успел подумать, что тот уехал, что, может, он выпросил у Прайса внеочередной отгул, свалил на гражданку, лечиться от этой своей таинственной болезни, ни единым словом не упомянутой в его личном деле. Но потом там, за толстым деревом, раздался слабый стон. И звук, похожий на скрежет, как будто что-то острое с силой проехалось по металлу. И сдавленное «с-су…», оборвавшееся на середине, но безошибочное. Неужели ему было так паршиво? Нуждался ли он в помощи, во враче, в госпитализации? В Гоусте? Гоуст толкнул дверь раньше, чем успел отдать себе отчёт в собственных действиях. Переступил через порог, вглядываясь в царящую здесь непроглядную тьму — ни одного источника света, — выдохнул: — Джонни? Увидел — не сразу, потребовалось несколько секунд на то, чтобы глаза привыкли к мраку. Затем ему удалось различить фигуру, скорчившуюся на кровати, спиной к нему, лицом в подушке. МакТавиш. Абсолютно обнажённый, выставивший на обозрение случайного свидетеля выбритый затылок, и содрогающиеся плечи, и напряжённую спину с чётко обрисованной линией позвонков, и ямочки на пояснице. Всё великолепие смуглой кожи. Нижняя половина его тела — слава Господу Богу — была укрыта тонким одеялом, однако Гоуста шокировала и дезориентировала отнюдь не его нагота. Оно пришло позже — осознание. Мозг, обработавший картинку, выдал результат и завис к херам. Гоуст моргнул, один раз, второй, третий, уверенный в том, что ему снова почудилось, как бывало тогда, когда он ловил краем глаза вещи, которые не могли существовать взаправду. Но существовали. Были — настоящими. И сейчас они не исчезли, остались пугающе отчётливыми. Огромные кожистые крылья, растущие из лопаток. Тонкий, гладкий на вид хвост, судорожно хлестающий МакТавиша по бокам. И — вишенкой на торте, когда тот поднял голову, привстал, полуобернулся, уставился на него, Гоуста, абсолютно чёрными глазами, лишёнными радужки и белков — два крупных рога, увенчивающих голову. Нет. Нет, нет, нет, это не было… это не могло быть… — Элти, — прохрипел МакТавиш, судорожно дёрнувшись, будто хотел совершить рывок, но в последний момент сдержался. — Какого хера ты… Гоуст попятился. Он ведь был буквально в паре шагов от сраной двери, доля секунды — и очутился бы за порогом, в коридоре, там, где увиденная им херня непременно обрела бы какое-нибудь рациональное объяснение. Но раньше, чем его ладонь успела бы нащупать дверную ручку, его вдруг вмяли в стену, Джонни оказался близко, в каких-то дюймах от него, чёрт знает каким образом преодолев разделявшее их расстояние за этот крошечный миг. Лопатки столкнулись с холодной поверхностью, Соуп перед ним, напротив, был горячим, значительно горячее человека, практически обжигающим, да у тебя же жар, Гоуст хотел сказать это, хотел прижать ладонь к его лбу, хотел его оттолкнуть, а слов и сил не нашлось. Ни на что, кроме полузадушенного вздоха. Кроме взгляда. Рога, крылья и хвост никуда не делись, и с такого расстояния Гоуст видел их отчётливее, чем ему когда-либо хотелось бы. Но были и другие вещи, значительно тревожнее, чем они. — Зачем… ты… пришёл? — Джонни часто дышал, крупно вздрагивая всем телом, и глаза у него были совершенно больные и дикие, Гоуст никогда не видел их такими, настолько чёрными, настолько безумными. — Чего… хотел? Он открыл рот, но МакТавиш вмял его в стену сильнее, прижался — теснее и ближе, полностью обнажённый, взбудораженный, совершенно точно не являющийся тем, за кого себя выдавал. Сжал его горло, заставил закашляться, подавиться воздухом. Ткань продырявили когти, Господи, у него были чёртовы когти, острые, вспоровшие кожу, изранившие, разодравшие в кровь, но раньше, чем Гоуст успел бы осмыслить эту деталь, Джонни вдруг отдёрнул руку. Уставился — в глаза — больным поплывшим взглядом, застонал беспомощно, а после впился зубами, губами, языком, всем своим мокрым горячим ртом в его шею прямо через балаклаву. Вылизывая оставленные им ранки или… блядство что ты твори Гоуста перетряхнуло всего, то ли от ужаса, то ли от непонимания, то ли от чего-то ещё, чего-то исключительно порочного, нездорового и неуместного здесь и сейчас. А Джонни, сука, потёрся ещё, приник бёдрами к его ляжке, вжался — твёрдым, пульсирующим, раскалённым. Прохрипел, мусоля зубами краешек балаклавы: — Тебе… не следовало… сюда… соваться. И — внезапно — добавил жалобно, почти с отчаянием: — Я не могу… не могу… — Не можешь — что? — зачем-то спросил Гоуст, гулко сглотнув. — Кто ты… что ты, мать твою, такое? Наверное, стоило держать рот на замке. Может, это что-то изменило бы, не повлекло бы за собой того, что произошло в следующее мгновение. Звук его голоса словно бы ударил Джонни наотмашь, заставил замереть, сделавшись неподвижной статуей, жуткой, лишь наполовину человечной. Прошептать: — Не могу… сдержаться. Чёртова… инкубская кровь. Я не хотел… навредить тебе… но ты сам… сунулся… в пекло. А потом — раньше, чем Гоуст успел бы осознать сказанное — наброситься. Его швырнули на пол, лицом вниз, ладони и колени заныли от столкновения, Джонни навалился сверху пышущей жаром тяжестью, большей, чем Гоуст ожидал. По обе стороны от его головы шумно ударили по половицам кожистые крылья, Джонни потёрся о его загривок, поцеловал-вылизал-укусил, Гоуст дёрнулся, пытаясь стряхнуть его с себя… отпусти меня хватит ты зашёл слишком далеко …но с его телом уже происходило что-то, чему не было ни названий, ни объяснений: дрожь, которой его переебало с ног до головы, будто бы лишила его мышц и костей, оставила от него, ёбаного лейтенанта Райли, с лёгкостью укладывающего любого члена команды на лопатки в честном спарринге, беспомощную амёбу. И он с ужасом осознал две вещи. Первая: сейчас Джонни был намного, намного сильнее, чем он сам. И вторая: эти чёртовы губы, или зубы, или язык, или что-то ещё сделали с ним… сделали из него… — Ви…дишь? — МакТавиш хрипло надсадно дышал, прижимая его к полу, острые когти рвали на Гоусте одежду. — Тебе… следовало… держаться от меня… подальше. Я… старался, слышишь, элти? Старался не… старался тебя уберечь. Но ты пришёл. Ты… зачем ты… сюда… притащился? Дьявол. Я пытался. Держаться… на расстоянии. А теперь я не могу… я правда… не… могу… Что-то тонкое и упругое обвило Гоусту бедро, сдавило, вынудив дёрнуться, перебралось на ширинку, прижалось и потёрлось там. Мягкий кончик нырнул под футболку, выдразнив напряжённый живот, и он понял, что это был хвост. Выгладивший, выласкавший, вернувшийся ниже. Сдавивший член прямо через ткань, Гоуст то ли захрипел, то ли взвыл, а Джонни вцепился зубами в его холку и выстонал: — Прости… прости, я не… это сильнее… меня. Ты… пришёл… в худшее… время… из всех. Хвост расправился с пуговицей, вжикнул язычком молнии, нырнул — в образовавшийся зазор, теперь касаясь его лишь через тонкую прослойку боксеров. Гоуст охнул, взбрыкнул, попытавшись скинуть Соупа с себя, упал на локти, больно приложившись ими о пол, просипел: — Джонни. Прекрати. Это. Немедленно. Но хвост уже гладил и давил — там, умоляя об отклике, когти полосовали футболку, пока от неё не осталось ни лоскутка, и новое требование остановиться почему-то переросло у Гоуста в горле в задавленный полупрожёванный крик. Он судорожно дёрнул бёдрами, вроде бы хотел уйти от этой жутковатой, неправильной, грязной стимуляции, а получилось — навстречу, со стоном, с ругательством, с беспомощным всхлипом. — Прости… — Джонни вмял его в половицы всем весом, вынудил распластаться по ним грудью и животом, с силой проехался горячим хером по его пояснице, перепачкав Бог знает чем — влажным, горячим и вязким. — Мне нужно… мне просто нужно… тебя. Моя кровь… требует… подпитки. И — содрал с него чёртовы штаны вместе с бельём, впился зубами в голое плечо, вздёрнул за бёдра, обхватил гладким кончиком хвоста пульсирующий член. Проехался вверх-вниз, размазывая по стволу смазку, прошептал сорванно: — Смотри… как ты… течёшь. Гоуст хотел сказать, что это неправда, что ему не нравится, что он никогда не планировал этого — вот так, при таких обстоятельствах, в таком раскладе, но свернувшийся кольцом хвост прокрутился у основания до того правильно, болезненно и остро, что он оказался способен лишь на полузадушенный вздох. В балаклаве было нечем дышать, он рефлекторно рванул её вверх, обнажив губы и нос, глотнул кислорода — и подавился им же на новом движении хвоста. — Прости… — в тысячный раз повторил Джонни, вылизывая его обнажившийся потный загривок, шею, трясущиеся плечи. — Я не хотел… делать это… так. Ты не знаешь… каково это… жаждать тебя всем своим существом… и не иметь возможности… прикоснуться. Он звучал почти тоскливо; а касался — когтистыми пальцами, губами, языком, хвостом — с голодным напором одержимого, нетерпеливо, исступленно. Лихорадочно выглаживая его бёдра, его напряжённую спину, его твёрдый, в самом деле текущий член. — Джонни… — попытался Гоуст, больше не понимая толком, о чём именно просит и что конкретно хочет сказать, и Соуп позади него всхлипнул, и заскулил, и втиснулся — ближе, всем телом. Вжался пылающим лбом в укушенное, влажное от его слюны и крови Гоуста плечо. И — вдруг — соскользнул ниже, чередой поцелуев-укусов, болезненных, горько-сладких, будящих в Гоусте что-то первобытное, что-то, о существовании чего он и не подозревал до сих пор, не вот так, не на полу, не… о боже джонни что ты …мысль оборвалась вместе со вздохом, переросшим в скулящий стон: мокрый рот проложил путь поцелуями по его дрожащей спине, повторив каждый позвонок, выласкал поясницу, пальцы сжались на бёдрах сильнее, вынудив прогнуться ещё, до лёгкой боли, до натяжения. А затем эта бесстыдная ласка сместилась, сдвинулась, и упругий язык очертил контуры плотно сомкнутой дырки, и Гоуст уронил голову на скрещенные руки, сдаваясь без борьбы, а Джонни выдохнул — почти с благоговением: — Никто и никогда… до меня. Не так… ли? Это произошло раньше, чем Гоуст сумел бы сформулировать ответ: мягкий толчок, влажное движение — внутрь, мышцы неохотно поддались, разошлись под давлением. Гоуст издал полузадушенный вой; ощущалось до дикости остро, непристойно-грязно, упругий хвост всё ещё скользил по его члену, длинный язык — скользил внутри, медленно и мокро, пульсировал и… и… Кажется, он всё-таки лишился рассудка, вот только совсем не в том смысле, в каком думал об этом прежде. Трясущиеся ноги разъезжались, грудь ходила ходуном, дрожащие губы вжимались в перечёркнутое крупным шрамом запястье, и во всём этом было что-то до крайности унизительное, неправильное, так-не-должно-быть, но ещё — тягуче-сладкое. Теперь этот блядский язык трахал его короткими рваными толчками в унисон с движениями хвоста, и Гоуста ломало, крыло и переёбывало, хотелось потереться об него изнывающим членом, поймать губами губы, так много всего, о чём он не думал — или в чём не отдавал себе отчёта — прежде, так много безумия и чужой жажды, оказавшейся заразной. Полная дикость; абсолютный абсурд. Чёртова инкубская кровь. Так сказал Джонни. Так в этом было дело? Вот кем он был? Дьявол, значит, Гоуст и вправду сам себя… …когда Джонни отстранился, он не сумел удержать за зубами разочарованный вздох, но следом случилось это. Джонни навалился на него всем весом, обнял поперёк живота, удерживая в этой неудобной и откровенной позиции, с прогибом в пояснице, с пылающим лицом в собственных ладонях. Хвост, до сих пор сжимавшийся вокруг его члена, исчез, на смену ему пришла грубоватая мозолистая ладонь, выдразнившая плоть близостью когтей. Гоуст охнул; а после — едва не заорал в голос. Когда гладкий кончик хвоста погладил, потрогал, выласкал его там, где прежде касался бесстыдный рот и где всё ещё было мокро от слюны. Толчок был ожидаемым и неожиданным, неправильным и изумительно верным, Гоуста всего продрало застрявшим в горле воплем, и дрожью, и скулежом. Он замер, напряжённый, как натянутая струна, хвост ощущался внутри тёплым и гибким, слишком подробно и ярко я блядь сдохну если ты не прекра… — Такой… красивый, — теперь Джонни вылизывал его плечи, тёрся, давил, прикусывал, задевая чувствительные точки, о существовании которых Гоуст и не подозревал. Плохо же он был знаком с собственным телом. — Отзывчивый. Я… так… тебя… и… представлял. И теперь не могу… я не сумею… остановиться. Прости… Сай…мон. У Гоуста даже сердце остановилось на мгновение от того, сколько горечи, восторга и жажды было в этом имени, которым Джонни не называл его никогда прежде. А потом — пустилось по рёбрам вскачь в сумасбродном ритме: хвост толкнулся вновь, выласкал его изнутри, двинулся под новым углом, задев внутри что-то… что-то… …что-то, что заставило Гоуста захлебнуться слюной и криком, и пошатнуться, и взвыть. Он рухнул бы оземь, не придержи его Джонни; ноги не слушались, колени были ватные, наверняка ободранные и покрасневшие от давления и трения. Ничего; от этого оказалось удивительно легко отмахнуться. От многого — оказалось. — Саймон… — повторил Джонни с чем-то похожим на отчаяние, впечатавшись губами в его ухо прямо через балаклаву. Упоительно тяжёлый, мощный, жёсткий. Горячий, как сраная печка. — Пожалуйста… позволь мне… всего один раз. Гоуст знал, о чём он просит. А ответить — кроме как стоном, и толчком навстречу скользящей по текущему члену руке, и дрожью бёдер — не сумел. Но этого оказалось более чем достаточно. Хвост выскользнул, оставил его раскрытым и задыхающимся, мокрым, разработанным. Обвился вокруг ляжки. Мгновение спустя на влажную дырку надавила крупная головка, больше, чем язык и чем хвост, это оказалось больнее, чем Гоуст предполагал, но дискомфорт был только мимолётной вспышкой, обжигающей, заставившей его сжаться на члене, рефлекторно стиснув его внутри, когда Джонни толкнулся глубже. А затем пришло чувство давления; распирающая наполненность; и — лихорадочный шёпот, в затылок, в загривок, в плечо: — Такой тугой… с ума сойти… какой ты… тесный. Я так долго… об этом… мечтал. Сай… мой хороший… мой славный. Прости… прости. Потерпи… ещё… чуть-чуть. А потом… можешь… свернуть мне шею. Я только… я не могу. Не могу… перестать. Не могу… ждать. Прости, я… мне нужно… Движение было настолько стремительным, что у Гоуста из глаз брызнули слёзы; он вскрикнул, в глотке застрял хрип, голосовые связки отказывали, это было больно, и резко, и горячо, с-сука, как же у него плавилось всё внутри, будто по венам вместо крови теперь текла лава. Гоуст заскулил, попытался отпрянуть, но Джонни удержал его на месте, распятым, насаженным на толстый член, растянутым до предела, до невообразимого, до с-ума-сойти-можно-как-это… …ладонь прошлась по всей длине, к лопатке успокаивающе прижались губы, огромные крылья обняли его с обеих сторон, заточив в кокон, и он вдруг обнаружил, что даже стоит — коленями и локтями, пошатываясь, задыхаясь, дрожа — на них, на тонкой, но мягкой прослойке кожи, и что его трясущихся вытянутых рук едва ощутимо касаются жёсткие навершия рогов, и что упругий хвост снова скользит по его стояку, и выглаживает идущие мурашками бёдра, и дразнит чувствительное местечко под яйцами. Всего этого — даже по отдельности — хватило бы для визита в психбольницу, а всё вместе оно оказалось оглушительно ярким. Болезненным, надрывным, горчащим на языке; остро-натянутым — когда Джонни вогнал в него член на всю длину, до грязного мокрого шлепка; грязно-сладким — когда вместо того, чтобы сжаться и закричать, Гоуст всхлипнул, и прогнулся до хруста в пояснице, и нетерпеливо вскинул бёдра. На этот раз это был почти приказ; и Соуп считал его безошибочно. Новое движение едва не отправило Гоуста на тот свет — то ли в рай, то ли в ад, разобрать ли, к чему он был ближе? — Сай… — лихорадочный шёпот обжёг ему скулу даже через балаклаву. — Ч-чёрт бы тебя… побрал. Ты просто… грёбаное… совершенство. Даже… сдохнуть… не жалко. Извини… но я… уже не сумею… Не договорил — застонал болезненно, с надрывом, который отозвался в Гоусте дрожью и скулежом. Толкнулся ещё, ещё, ещё, натянул его до предела, заласкал до цветных пятен перед глазами, до сорванного хрипа, до бессвязных путаных мольб. И — в аккурат когда Гоуста накрыло оргазмом — двинулся в нём в последний раз, сделался в нём ошеломительно горячим и мокрым, до жжения, до воя. Замер, затих, дрожа, впиваясь когтями в его бёдра, ещё сжимая в кольце хвоста его подрагивающий член. Кажется, тогда-то Гоуст и отключился к херам — потому что очнулся уже на кровати, тяжело дышащий, обнажённый, весь перемазанный своей и чужой спермой. Липкий и мокрый — там, внутри. Всё ещё в объятиях огромных крыльев, головой на широкой твёрдой груди. Под его виском бешено стучало никак не унимающееся сердце Джона МакТавиша. Гоуст пошевелился. Застонал слабо — тело было чужим и безвольным, сплошные отголоски боли и послевкусие разрядки. Джонни приобнял его за плечи, погладил по щеке, зацепившись пальцами за разомкнутые губы. Когти оцарапали, но не ранили. — Элти, — куда-то вдруг вновь пропал «Саймон»; голос МакТавиша был полон раскаяния вперемешку с горечью. Мгновение спустя он зачастил, торопливо, путаясь в слогах: — Ты… ты в порядке? Всё… нормально? Дьявол, мне так… я ужасно… я не мог сопротивляться, прости, это… то, кто я есть, моя кровь, говорящая во мне сильнее разума, я… ты не должен был приходить, когда я… Гоуст заткнул его ладонью, приподнял голову, вглядываясь в чёрные провалы глаз, потерявших даже намёк на синюю радужку. Проскрипел, испугавшись собственного осипшего голоса: — Не сейчас. Дай мне. Осознать. Ряд фактов. О тебе. И обо мне самом. Джонни встревоженно свёл вместе брови — выразительные брови Джона МакТавиша на лице, принадлежащем существу, бесконечно далёкому от всего, что Гоуст знал о Соупе. Затем неуверенно кивнул. Крылья сомкнулись чуть плотнее, укрыли Гоуста, как живое взволнованное одеяло, и он медленно закрыл глаза. Задницу жгло, сердце скакало от рёбер до горла, и, кажется, ближайшую неделю он был обречён лишь хрипло шептать. Создание, прижимающее его к себе, пришло прямиком из жутких историй, россказней о получеловечных монстрах. Но в остальном… мало же мне нужно чтобы послать к херам собачьим все свои принципы когда речь идёт о тебе …по крайней мере, он не сошёл с ума. И Джонни не ненавидел его. Гоуст поёрзал, поморщился, выругался себе под нос: внутренняя сторона бёдер была перепачкана подсохшей спермой, стянувшей кожу. Ох, он испытывал к нему что нахрен угодно, кроме ненависти.