Сумасшествие

Загнался Джонни конкретно. И дело, кажется, было не в том, что теперь Гоуст знал эту его тайну, его жуткую, потустороннюю, необъяснимо волнующую суть; нет, вовсе не в этом. МакТавиш пялился на него влажными глазами — синими, для разнообразия — и мрачнел и отворачивался всякий раз, когда Гоуст отвечал на эти взгляды своими. Их будто отбросило назад во времени: те же попытки дистанцироваться, то же стремление избегать. Только теперь всё это было сдобрено жирнющим слоем вины. Поначалу Гоуст мог его понять. Произошедшее… не укладывалось в рамки разумного, не объяснялось абсолютно, блядь, ничем, кроме какой-то дикой потребности, чего-то у Соупа в крови, в которой, выходит, было мало от человека. И лейтенант Райли — при всём желании — не мог ожидать того исхода, который приняло его желание вытрясти из МакТавиша объяснения. Но, переспав с этой мыслью пару ночей, он с ней пообвыкся, попритёрся к ней, как к обуви, которую надо разнашивать, чтобы не натирала. И подумал-таки: да какая к дьяволу разница, из-за чего всё это началось? Значения не имело даже то, почему ему — взрослому мужику, всегда считавшему, что он-то уж точно чётко определился со своими фетишами и предпочтениями — вся эта хрень так вкатила. Понравилось же — обоим. Так какого чёрта ты устраиваешь из этого трагедию, Джонни? Но МакТавиш продолжал посыпать голову пеплом, взирать на него глазами побитого щенка и всем своим видом демонстрировать непомерное раскаяние, как если бы в этой его тёмной и грязной тяге — тяге, которую Гоуст, в общем-то, разделял — было что-то неправильное. Как если бы он избавился бы от неё, если бы мог. Это начинало раздражать. Особенно — на фоне смутной тоски, которая потихоньку просыпалась в Гоусте. С-сука, он никогда не был таким уж требовательным и жадным, редких отпусков хватало для удовлетворения потребностей, краткосрочных одноразовых связей, ничего личного, голая механика. Но тут-то личного было дохуя. Вот только личное это — рогатый, мать его, чёрт — продолжало печально выламывать брови, хмуриться и отодвигаться от него на планёрках, как если бы одно случайное столкновение их коленей могло всё разрушить. Гоусту хотелось заехать ему по роже, назвать его трусом, заставить его посмотреть правде в глаза и принять её во всём её неприглядном, постыдном, волнующе-сладком виде, который они могли бы теперь поделить надвое. Гоусту хотелось рвануть его к себе за загривок, столкнуться губами, зубами, движением языков, и чтобы под ладонями снова оказалась раскалённая до почти нетерпимой температуры кожа, а над его головой сомкнулись в плотный кокон кожистые крылья. Легко же он со всем этим смирился; оставалось только донести это до Джонни, вытрясти — или, может, вытрахать — из него всю эту самопожертвенную дурь. И ему вскоре выпала такая возможность. Душ МакТавиш обычно принимал отдельно от команды, уже после того, как его покидал сам Гоуст, тоже сторонившийся общества парней. Всего-то и надо было, что знать его точное расписание; а в безмолвном незаметном наблюдении лейтенант Райли был хорош. Футболка, небрежно брошенная на одну из скамей, пахла Джонни. Гоуст зачем-то наклонился, поднял её с лавки, поднёс к лицу. Вжал в губы прямо через балаклаву — в голову дало так, будто и не было этой прослойки ткани. Ярко и остро, горьковато, пряно. С ним тоже было — так. Гоуст не собирался довольствоваться одним разом и долгими годами сожалений и невнятных вздохов после. Он разжал пальцы, позволив футболке упасть обратно, и расстегнул куртку. Когда он переступил порог общей душевой пару минут спустя, из одежды на нём осталась только балаклава. МакТавиш и правда нашёлся там — стоял под одной из леек, спиной к нему, широкоплечий и крепкий. С этими своими крыльями; и рогами; и хвостом, нервно скользящим по твёрдому даже на вид бедру. С человеком не спутаешь. Но ему и не нужно было — человека. В понятие «Джонни» вполне умещалось что угодно ещё. — И долго ты будешь от меня бегать? — спросил он, сложив руки под грудью. Соуп развернулся так резко и стремительно, как многие из команды никогда не сумели бы. Что ж, теперь у его молниеносных рефлексов имелось объяснение. — Элти? — взгляд, в котором вспыхнуло было изумление, упал Гоусту на горло, на ключицы, на грудь, на голый живот. Прежде чем испуганно отпрянуть. — Что ты… — Я задал вопрос, — Гоуст сделал шаг к нему; Джонни, напротив, попятился. Разволновавшийся хвост хлестнул его по загорелой ляжке. Забавно. Вот они и поменялись местами. Ролями и желаниями. — П-послушай, — глаза у Соупа были — как у дикого кота, пойманного за шкирку и загнанного в вольер. Гоуст предпочитал видеть в них совершенно другое выражение. — Мне жаль, элти. Я знаю, что разочаровал тебя, но, может… Гоуст толкнул его к стене, под натиск воды, которой Джонни неосторожно хлебнул и закашлялся. — Может, что? — вышло вкрадчиво; вышло — с движением ладони, опустившейся Соупу на грудь, прижавшей его к мокрой плитке. Тот рыпнулся, но высвободиться не смог. Или не захотел. Гоуста устроили бы оба варианта. — Может, что, Джонни? МакТавиш посмотрел на него почти с отчаянием, но прежде, чем он ответил, его тело сделало это за него. Тонкий хвост обвился вокруг запястья Гоуста упругой верёвкой, дёрнул, рванул — ближе, вынудив пошатнуться, Гоуст рефлекторно повиновался, а Соуп дёрнулся, врезался затылком в кафель и пробормотал: — Б-блядь. Прости. Прости, я не хотел… Давление хвоста разом ослабло. — Нет? — Гоуст вывернул запястье, поймал гладкий кончик в кулак. Вскинул брови под балаклавой. И — впечатал в разомкнувшиеся губы: — Лжец. Джонни издал глухой скулящий звук. На мгновение глаза у него сделались такими, какими были в ту ночь — абсолютно чёрными, непроглядная тьма, мрак и хаос, — но после он замотал головой, встряхнулся, и в них вернулся знакомый и человечный синий цвет. Самоконтроль, вот что он означал. — Пожалуйста, — прошептал Джонни с откровенной мукой, срезонировавшей у Гоуста в рёбрах, — уходи. Я же… с-сука… не железный. Я не хочу… причинить тебе… — Не поинтересуешься, чего хочу я? — перебил его Гоуст. И — подступил ещё ближе, вмял в чёртову стену, вынудив распластаться по ней судорожно шевельнувшимися крыльями, лопатками, затылком. Вжался грудью в грудь, бёдрами в бёдра. Потрогал. Погладил. Джонни был знакомо горячий, Гоуст снял перчатки там, в раздевалке, и теперь кожа под его пальцами ощущалась подробнее некуда: каждый волосок, и шрам, и плотные тёмные наросты, которые он разглядел только теперь. На боках, на спине, в паху. Гоуст прошёлся по ним коротким изучающим движением; они были твёрже человеческой кожи, но тоже — дрогнули под этой мимолётной лаской. — Элти… — беспомощно пробормотал Джонни. Мало же ему потребовалось, чтобы Гоуст сумел почувствовать бедром пульсацию его твёрдой плоти, волнения, помноженного на жажду. Ох, этому отзывчивому телу шла честность; оставалось только обучить ей разум. Гоуст приник своим лбом к его, пылающему, небрежно рванул вверх балаклаву, обнажив подбородок и губы, и выдохнул: — Закрой нахрен рот, Джонни. — Но… — Это приказ, сержант. Их глаза встретились. МакТавиш нервно сглотнул. Гоуст поцеловал его. Долгую секунду Джонни не реагировал и не отвечал, стоял неподвижно, напряжённый, твёрдый, как камень, кажется, полосуя себя самого когтями; а потом застонал вдруг измученно, разомкнул губы, подставился, позволил. Перехватил инициативу. Вылизал-выгладил языком, дразня близостью острых зубов, у него был шёлковый рот, Гоуст, оказывается, плохо запомнил подробности с прошлого раза, а ведь забывать такое нельзя. Как Джонни поменял их местами, Гоуст так и не понял, не сумел осознать, как это произошло: просто его вдруг рванули в сторону, лопатки врезались в плитку, по затылку ударила струя воды, моментально пропитавшей балаклаву, размазавшей краску по его лицу. И Джонни — вновь черноглазый; хищный; ни капельки не напоминающий человека — стёк перед ним на колени. Дёрнул за бёдра — к себе. Гоуст толкнулся рефлекторно, на голых инстинктах. Джонни взял в рот, с-сука, позволил члену натянуть нежную изнанку щеки, горячую и гладкую, воплощённый порок. Гоуст выругался, запрокинул голову, больно приложившись затылком о кафель; и беспомощно застонал, когда член погрузился глубже, по языку — в горло. Такое тугое, что у него перехватило дыхание. Иде-блядь-альное. Чёрт его знает, где МакТавиш этому научился: так скользить, сжиматься и пульсировать, практически вибрировать горлом на члене, но Гоуста от этого повело и размазало сразу же. При каждом движении головы Джонни твёрдые навершия его рогов едва ощутимо царапали Гоусту бёдра или низ живота, хвост восторженно обвивался вокруг его ляжки, сдавливая до рефлекторного сопротивления мышц, гладил и трогал везде, где только мог дотянуться, а Джонни сглатывал и принимал глубже, не кашляя и не давясь. И всё это… всё это было… ровно тем в чём я всегда нуждался — Б-боже, — голос изменил ему, подвёл в самый неподходящий момент; Гоуст мазнул ладонью по выбритому затылку в поисках того, за что можно было ухватиться, но мокрый могавк выскальзывал из пальцев, и получилось — только вцепиться трясущейся рукой в мощный рог. Дёрнуть — за него. Направляя. Натягивая. Как славно, что они у тебя есть. — Мать твою, Джо…нни. Твоя… проклятая… глотка. Джонни взглянул на него снизу вверх — с этого бесстыдного, непристойного ракурса он выглядел как ёбаное совершенство. Насадился до упора, уткнувшись носом в мягкие светлые волоски в паху. Тонкий кончик его хвоста теперь гладил Гоуста по пояснице, а после — спустился ниже, очертил ложбинку, осторожно тронул плотно сомкнутую дырку. Не проникнув — только выдразнив смутным обещанием большего. Стой. Стой, мы могли бы сделать это иначе. Гоуст охнул, рванул Джонни вверх за рога, снимая с члена — тот выпустил его изо рта с грязным хлюпающим звуком, едва не стоившим лейтенанту Райли ебучего сердечного приступа, — поднял его, покорного, поразительно податливого здесь и сейчас, с мокрого пола. Прижал к стене. Шепнул, задыхаясь, в припухшие покрасневшие губы, на вкус — его собственное удовольствие и нетерпение: — Обними меня ногами. В чужих глазах, блядски-чёрных, порочно-нетерпеливых, мелькнуло изумление; а после — понимание, и волнение, и что-то ещё, что-то, что Гоуст не успел распознать. Джонни выполнил распоряжение быстрее, чем его поплывший мозг сумел сформулировать конечную мысль. Помог — приподнять себя, удержать на весу. Восхитительно горячий, мускулистый и очень, очень сильный. Мощь как она есть. Гоуст погладил его твёрдые бёдра, напряжённые, жёсткие под ладонями. Впечатался губами в подбородок, пачкая размазавшейся чёрной краской, которую смыла с его лица вода. В плечи впились когти, больно и остро, ярко — до пятен под веками. — Посмотри на меня, — прошелестел Гоуст, коротко лизнув Джонни в шею, туда, где напряжённо замер кадык. — Ты… хочешь? Чтобы я — тебя. Джонни уставился на него так, словно Гоуст задал самый тупой вопрос в мире. Царапнул, изранил когтями, подтянул его к себе. Тряхнул рогатой головой, стиснул бёдра коленями почти до боли. Горячий, с-сука, горячий и наверняка узкий и нежный — там. Голос у него дрожал. — Давай, — за секунду до поцелуя, до движения, до сомкнувшихся в кокон за его спиной крыльев. — П-пожалуйста, эл…ти. Гоуст запоздало подумал о том, что стоило сперва подготовить его, растянуть, чтобы не причинить боли, если её вообще можно было причинить грёбаному инкубу. Но растерял все слова и лишился дара речи: Джонни нетерпеливо качнул бёдрами, выпрашивая член, и рациональности в лейтенанте Райли не осталось. Вообще ничего — кроме жажды толкнуться, промять сопротивление мышц, почувствовать, какой он… сука сука сука жаркий и тесный влажный и пульсирующий ёбаное совершенство Джонни издал глухой хриплый вой; Гоуст вторил ему своим — надсадным, втискиваясь дюйм за дюймом, помогая себе рукой. Его потный лоб соприкасался с напряжённым плечом, Джонни сжимался на нём, вокруг него, дрожал, весь чувствительный, где ни потрогай, вот она, твоя блядская и восхитительная суть, и Гоуст едва не потерял рассудок от этого первого толчка. Едва не пошатнулся — с ним вместе. Но устоял, перехватил его под задницу поудобнее, поцеловал ещё раз, по крови, краске и слюне, мокро и грязно. Отстранился, почти выскользнув из него, и — вставил вновь, под новым углом, сбивчиво и резко. Джонни заорал; утопил в его губах свой вопль, дрожа и кусаясь. Скрестил лодыжки на его пояснице, ударил, подгоняя, Гоуст вжался ближе, толкнулся до влажного звука шлепка, приглушённого шумом воды. иисусе какой же ты Острые когти раздирали его плечи, полосуя чуть ли не в мясо, но здесь и сейчас эта крошечная далёкая боль была абсолютно неважной; не шла ни в какое сравнение — с тугими стенками, с узкой задницей, с тем, как Джонни задыхался, дрожал и сжимал его в себе, как поскуливал и давился стонами. Его обезумевший хвост гладил Гоуста по спине и бёдрам, хлестал на особенно жадных движениях. — Гос…поди, — Гоуст упал подбородком на содрогающееся плечо, зажмурился, пережидая особенно острую вспышку удовольствия. Зажмурился. — Дьявол, Джонни. В тебе так… — …хорошо, — эхом вторил ему МакТавиш; не интонации — сплошная порочная хрипотца, демоническая, не терпящая возражений и отказов. — Мне… так… Гоуст двинул бёдрами, вколачиваясь в него — такого, податливо-расслабленного, ошеломительно горячего и тесного. И едва не всхлипнул, сбившись с ритма дыхания: влажный кончик хвоста прошмыгнул по внутренней стороне его бедра, пошедшей мурашками, ввинтился — внутрь, заставив его выругаться и сжаться, твою мать твою мать твою ма Джонни поймал его стон губами, смешав со своим. Это было уже слишком; форменное, мать его, безумие — трахать его, жадно выпрашивающего случку, вот так, удерживая на весу, скользя мокрыми пальцами по жёстким трясущимся бёдрам, пока хвост Джонни… пока этот его блядский упругий хвост… с ума меня сводишь дьявольское ты создание …выглаживал его изнутри, проникая всё глубже и глубже с каждым толчком. В такт его собственным сбивчивым толчкам, шлепкам кожи о кожу, дёрганым движениям Джонни навстречу, их спутавшемуся сбитому дыханию, и стонам, и ругательствам вперемешку с обрывками имён. В существе, пульсирующем на его члене, стискивающем его в себе, трахающем его упругим влажным хвостом, не было ровным счётом ни-че-го человеческого. Гоуст мог с лёгкостью послать этот факт к хуям. Гоуст мог полюбить его. Он толкнулся ещё, ещё и ещё, вколачиваясь, въезжая, натягивая, Джонни ощущался упоительно узким, бархатным, блядь, созданным — для этого, для него, для его тела, в любом из мыслимых раскладов. Сдохнуть можно было, до чего он был — его, сокровище, дар и собственность. Хер бы Гоуст отпустил его теперь. Хер бы позволил и дальше винить себя невесть в чём и избегать его, лишая себя, своего жара, своего голода, своей близости. Он дёрнул Джонни за загривок — к себе, тронул губами его, окровавленные, раззявленные в беззвучном крике. Выдохнул сквозь спазм, сквозь дрожь, сквозь подступающую разрядку: — Не смей. Больше. Прятаться. Джонни издал звук, похожий на вой и на всхлип одновременно, прошептал — сдавленно, почти рыдающе: — Так… точно, сэр. Гоуст поцеловал его, втиснулся — глубже, в нежное тесное нутро, в такт торопливому, сбивчивому, правильному движению хвоста. Джонни заорал, дёрнулся, едва не лишив его равновесия, сжал его в себе так сильно, что ещё немного, и стало бы больно. Кончил, заляпав свой живот и грудь Гоуста спермой; скулящий, раскрасневшийся, так и не прикоснувшийся к себе. Хватило бы, чтобы чокнуться; и чтобы последовать за ним — тоже. У оргазма был привкус крови и краски. Гоуст устоял на ногах лишь чудом —всё равно повело в сторону, удержался Бог знает как, впечатавшись пылающим лбом Джонни в шею. Затих в нём, ещё дрожащем, сладко содрогающемся после разрядки. Проклятый хвост, выскользнувший из его задницы, обвился вокруг бедра влюблённой змеёй. Ничего такого, к чему Гоуст не сумел бы привыкнуть. Расцарапанные в кровь плечи ныли, в груди сбоило заходящееся лихорадочным стуком сердце. Джонни обнимал его ногами, гладил по спине, безостановочно, сбивчиво и, кажется, безотчётно. Шумно дышал. Изумительно измотанный, замученный, затраханный. Гоуст поймал его рассеянный мутный взгляд — синяя радужка вместо непроглядной черноты — и потянулся за поцелуем, на который Джонни ответил так жадно, будто с прошлого минула по меньшей мере пара сотен лет. Никак не несколько секунд. Пожалуй, у них не возникло бы проблем с примирениями: метод оказался действенным.