The dark shadow…

Утро в Неверморе начиналось медленно — туман стлался по двору, как густое молоко, а за окнами башни всё ещё висела серость. Уэнсдей поднялась задолго до звонка. На ней всё та же строгая форма, волосы идеально заплетены, на лице — ни следа сна. Она шла по коридору, как тень, отбрасывая ровный, уверенный шаг. Ни Энид, ни другие девушки ещё не проснулись — редкий момент, когда мир был по её меркам терпимо тих. На верхнем пролёте башни Яго царил тот самый запах — старых книг, сухих трав и немного пепла. Уэнс постучала один раз и, не дожидаясь приглашения, открыла дверь. Внутри — знакомая полутьма. На столе горела одна свеча, а вокруг — беспорядок из банок, пергаментов и стеклянных реторт. Анна сидела за столом, абсолютно сонная, не спавшая и с видом мертвеца, задумчиво листая какой-то потрёпанный том, и, не поднимая головы, произнесла: — Ты пришла либо убить меня в такую рань, либо сообщить неприятное. Лицо у тебя слишком собранное для чего-то приятного. — Второе, — ответила Уэнсдей, закрывая за собой дверь. — Я пришла сказать, что бал обязателен. Анна подняла взгляд — медленно, с тем выражением, будто услышала диагноз. — Пожалуйста, скажи, что это шутка. — Увы, — сухо сказала Уэнсдей. — Директриса Уимс распорядится лично. Отлынивание расценивается как саботаж школьной дисциплины. Анна хмыкнула. — Саботаж школьной дисциплины — наконец-то то, за что я могла бы получить похвалу от дяди Гомеса, а не выговор от Уимс и дедушки. — Не в этот раз, — отрезала Уэнсдей. — На этот бал пойдут даже скелеты с мертвецами под ручку, если понадобится. — Отлично, — мрачно усмехнулась Анна. — Тогда я надену чёрный костюм и табличку “осторожно злая собака”. — Идея звучит как арт-перформанс, — заметила Уэнсдей. — Но я пришла не спорить и обговаривать это. Просто предупредить, чтобы ты не строила план побега. — Ты ж тоже туда пойдешь, верно? — Придётся, — вздохнула та. — Хотя я рассматриваю вариант самовоспламенения как альтернативу танцам. Анна закатила глаза. — Приятно знать, что мы в одинаковом настроении. Бал — худшая форма коллективного безумия: музыка, улыбки, свет… всё, чего я избегаю в здравом уме. — Согласна, — кивнула Уэнсдей. — Но, видимо, нам предстоит пережить это зрелище во имя академической дисциплины. Молчание повисло. Свеча потрескивала. Уэнсдей окинула взглядом стол — книги, амулеты, перья, и то самое кольцо из обсидиана, оставленное на краю. Далее взгляд Аддамс переместился на ворона, чье крыло было опущено на столе. — Что с Моргом? — спросила Уэнсдей, перебегая взглядом с птицы на явно не спавшую сестру. — Повредил крыло, а я пытаюсь сообразить ему мазь с регенеративным эффектом. — Отозвалась Анна, потирая переносицу. — А это что? — указала Уэнсдей на колбу с мутной жидкостью внутри, стоящую на газовой горелке, — Ты что-то готовишь? — спросила она. Анна чуть усмехнулась. — Зелье концентрации. Но, боюсь, оно закончится быстрее, чем начнётся музыка на этом чёртовом балу. — Не исключено, — отозвалась Уэнсдей. Обе замолчали. В воздухе чувствовалась странная, тихая синхронизация — как будто слова им были уже не так нужны. Анна откинулась в кресле, глядя на неё прищуром. — Ты выглядишь… не как обычно. — Как “не как обычно”? — уточнила Уэнсдей. — Меньше льда. Больше… не знаю. Сомнений, что ли. Уэнсдей медленно выдохнула. — Я просто тоже не спала. — Что-то тревожит? — Слишком много мыслей. Некоторые из них — не мои. Анна слегка кивнула. — Люди вокруг влияют. Даже если ты думаешь, что они — просто фон. — Особенно, если они не просто фон, — добавила Уэнсдей тихо. Анна посмотрела внимательнее, но не стала спрашивать. Только сказала: — Тогда совет: на балу не пытайся прятаться. Иногда проще выдержать свет, чем бежать от него. — Ты говоришь, как человек, который умеет. — Нет, — усмехнулась Анна. — Как человек, который уже пробовал и знает, что темнота всё равно догонит. Уэнсдей чуть кивнула. — Я это понимаю, но… Анна не дав сестре договорить — перебила. — Когда стараешься соответствовать чужим ожиданиям и бьешься четный попытках понять собственные чувства, не замечаешь как медленно сходишь со своей дорожки и оказываешься в глухом лесу, из которого тяжело выбраться. Верно? — подняла потупленный из-за сонливости взгляд. — Тяжело признать и глупо не признавать, но… да ты права, — взгляд Уэнсдей был в моменте строгим и с некой тенью «признания поражения». — Рада что ты хотя бы понимаешь. Но нужно ещё пережить социальное безумие…как минимум. — Все такое же сонное, потупленное и разноцветное сияние глаз опустилось назад к книге. — Тогда встретимся там. — Постарайся не поджечь зал, — заметила Анна. — Хотя, если что — я поддержу огонь и подолью бензин. — Успокаивающе, — сухо сказала Уэнс. — До встречи, Анна. Она направилась к двери, но на пороге задержалась. — И да, — добавила, не оборачиваясь. — Если увидишь Бруно — предупреди, что я не люблю, когда партнёры Энид наступают и дышат в сторону моей половины комнаты. Анна хмыкнула. — Приму к сведению. Дверь мягко закрылась. И комната вновь наполнилась запахом воска, старых трав и чем-то ещё — похожим на предчувствие. Утро выдалось таким, каким Уэнсдей не любила: слишком солнечным. Даже небо, обычно тягуче-серое над Невермором, сегодня выглядело почти живым, с голубыми прожилками и редкими облаками. Она шла по мостовой города, шаг за шагом, в сопровождении Вещи, который неторопливо бежал по перилам, то отставая, то подскакивая вперёд. Её цель была проста и мучительно раздражающая — купить платье для бала. Внутри лавки «Eterna Noctis» витало всё то, что вызывало у неё мигрень: кружево, атлас, светлые ткани и слишком приветливые продавщицы. Звон колокольчика над дверью показался звуком приговора. — Чем могу помочь? — сладким голосом спросила женщина за стойкой. — Покажите всё чёрное, — отрезала Уэнсдей. — Без блёсток, без перьев и без намёка на радость жизни. Вещь тут же запрыгнул на манекен и стал показывать пальцем — в его интерпретации «великолепное». Это оказалось длинное, тяжёлое венецианское платье с узким корсетом, узором из чёрного кружева и рукавами, будто созданными для оперы и яда. — Даже не думай, — сказала Уэнсдей, смерив его взглядом. — Я выгляжу как покойница с парада тщеславия. Вещь обиженно щёлкнул пальцами, изображая возмущение. Она, не реагируя, пошла вдоль ряда, пальцы скользили по тканям — холодным, скользким, ненужным. И вдруг — остановилась. На дальнем манекене висело бархатное платье. Глубокий чёрный, будто впитавший в себя весь свет комнаты. Длинное, до пола. Строгое. Элегантное. Сдержанный вырез и тонкий разрез вдоль ноги, почти невидимый при движении. Она приблизилась, тронула ткань. Плотная, прохладная. Чёрный цвет был не просто цветом — он жил, словно поглощал взгляды. — Вот, — произнесла она тихо, словно сама себе. Вещь подполз, сложил пальцы в жест аплодисментов. — Хоть кто-то в этом магазине обладает вкусом, — сухо заметила Уэнсдей. Через десять минут она уже стояла у кассы, протягивая деньги. Решение было принято — без сомнений, без примерок. Чёрный бархат. Конец всем попыткам сделать из меня радость общества. Дорога обратно в Невермор заняла меньше часа. Автобус скрипел, студенты сновали туда-сюда, смеясь и обсуждая подготовку к балу. Для Уэнсдей это было похоже на фон кошмара: цветные гирлянды, ленты, запах сладостей, восторженные голоса. Она вышла у ворот школы и замерла. Внутренний двор действительно кипел жизнью: студенты украшали арки, развешивали бумажные фонари, таскали столы. Из банкетного зала доносился звон посуды и чей-то визг — кто-то явно спорил из-за скатерти. Маразм, приправленный блёстками, — подумала Уэнсдей, скользя взглядом по хаосу. Казнь в блестящем оформлении. Она выругалась мысленно — коротко, по делу — и направилась к лестнице, ведущей в Башню Яго, где жила Анна. Шаги отдавались гулом по старому камню. Пакет с платьем в руке, рюкзак через плечо, — всё как обычно. Пока… не стало необычным. Дойдя до двери, она постучала — один раз, чётко. Ответа не последовало. — Анна, — произнесла она. — Я не фанат повторений, но сейчас — исключение. Тишина. Она постучала снова, громче. Ноль реакции. Лёгкое раздражение сменилось… чем-то другим. Она взялась за ручку, толкнула дверь. Замок поддался. Внутри — полумрак, свечи догорели, одна капала воском на пол, создавая лужицу, похожую на запёкшуюся кровь. И там — Анна. На полу. Неподвижная. Секунда. Одна-единственная. Но в ней — вечность. Уэнсдей почувствовала, как что-то холодное сжало грудь. Пакет с платьем выскользнул из руки, упал на пол с глухим звуком. Рюкзак с плеча — следом. — Анна? — её голос прозвучал тихо, почти неслышно, но срывался. Она шагнула вперёд, колени подогнулись. Мир будто стал глухим — только гул крови в ушах. Анна лежала лицом в сторону окна, волосы рассыпаны, рука вытянута вперёд. Ни движения. Ни дыхания. Уэнсдей сделала ещё шаг. Тень качнулась. Свеча дрогнула. Холодно. Слишком холодно. Всё внутри оборвалось. В комнате пахло серой, травами и чернилами. На полу, между стопками книг, лежала Анна — наполовину на ковре, наполовину на расстеленном пиджаке. — Анна, — голос Уэнсдей прозвучал хрипло, но сдержанно. Анна резко дёрнулась, открывая глаза. Несколько секунд она просто лежала, щурясь, пытаясь сообразить, где находится. — Что?.. Чёрт… я уснула на полу? Она подняла голову и увидела стоящую над собой Уэнс — напряжённую, с лицом, где тревога уже успела смениться привычной холодностью. — Что случилось? — выдохнула Анна, садясь. — Я думала, ты… — Уэнс не договорила, бросив взгляд на разбросанные склянки. — Ты не двигалась. Анна моргнула, обвела глазами хаос вокруг и усмехнулась. — А, это…я же снова не выспалась, с тех пор как мы с тобой виделись, я переместилась на пол для удобства, а также я до рассвета возилась с мазью для Морга. Он вчера крыло повредил. Или я говорила? Неважно… Я… просто вырубилась. Организм у меня стальной конечно, но не настолько… — На каменном полу. — Зато под рукой были ингредиенты, — лениво заметила Анна, потирая виски. — Тепло, уютно, полный релакс. Уэнс закатила глаза, но внутри уже оттаивала. — Ты могла бы хотя бы дойти до кровати. — Ага. А потом проснуться в дыму, если что-то перегорит. Нет уж, спасибо. Анна поднялась, пошатываясь, и отряхнула с себя пыль. — Так… — она прищурилась. — Что-то ты зачастила. Или кто-то умер за эти полтора часа? — Пришла показать платье, — спокойно ответила Уэнс, ставя на стол пакет. Анна моргнула. — Платье? Зачем тебе… — Бал, — сухо напомнила Уэнс. — Бал… — переспросила Анна, зевая. — Подожди… какой бал? — Тот самый. Завтра. — Что, уже завтра? — она хлопнула себя по щекам. — Да ладно. Уэнс только кивнула. Анна потерла глаза, выглядела, как человек, чей мозг ещё не вышел из режима сна. — Так, подожди, дай уточнить. Это тот бал, где... — она нахмурилась, подбирая слова, — все танцуют, улыбаются и делают вид, что им весело? — Да, — ровно ответила Уэнс. — Ужас, — буркнула Анна. — Я думала, это будет что-то факультативное. — Было бы странно, если бы в Неверморе проводили факультативную пытку, — заметила Уэнс, скрестив руки. Анна прищурилась, задумчиво наклонив голову. — Подожди, подожди… а там что, ещё и партнёры нужны? — Разумеется. — В смысле “партнёры”? — недоверчиво переспросила Анна. — Типа... нужно прийти с кем-то? — Именно. — Ну всё, теперь я точно хочу обратно в сон, — пробормотала она, потерев лоб. — Подожди, а ты хотя бы читала объявление? Черт… где оно вообще висит..? — Коротко, буквально на мгновение Анна прикрыла глаза. Вид сонной, уставшей и не соображавшей Анны, который на самом деле уже веселил Уэнсдей, в одной из ипостасей — прекрасный, но девушка как ей казалось задает вроде как явные и адекватные вопросы, но что-то сама речь Анны совсем не вязалась. — Конечно. — коротко улыбнулась Уэнсдей, видя эту ситуацию забавной. — А я нет, — призналась Анна, садясь обратно на стол. — Я просто услышала “бал” и сразу решила, что мы туда не пойдём. Помнишь, мы это обсуждали? — Помню, — ответила Уэнс, чуть кивнув. — И я всё ещё была с этим согласна. Пока не узнала, что бал обязательный. — Что?! — Да, — спокойно подтвердила Уэнс. — Приказ директора. Я же говорила тебе полтора часа назад! Анна прикрыла лицо ладонями. — Невероятно. У меня загрузка системы… то есть… — Анна вздохнула резко, пытаясь сообразить из недра своего сонного сознания хоть что-то адекватное. — Я не могу даже не явиться на праздник, который мне не интересен. — Добро пожаловать в реальность, — невозмутимо ответила Уэнс, смеясь внутри себя с несоображающей Анны, но она этого не выдаст, а лишь дальше в тупую будет отвечать на вопросы. Анна простонала. — Подожди, дресс-код какой? — спросила она, оборачиваясь. — Классика. — То есть костюм-тройка пройдёт? — Если не с капюшоном и не в крови, думаю, да. Анна усмехнулась, потёрла переносицу. — Отлично. Значит, начало в… — В восемь вечера. Конец — к полуночи. — Окей. Восемь, классика, партнёр. — Она кивнула сама себе, а потом нахмурилась. — Подожди. У тебя-то партнёр есть? — Нет. — Прекрасно. У нас обеих, значит, минус один пункт. — Но у меня хотя бы есть платье, — заметила Уэнс. — А у меня — проклятье дедушки, если я туда не явлюсь, — буркнула Анна. — Он опять начнёт: “Анна, дисциплина! Анна, долг рода! Анна, не разочаровывай монаха и все чему мы тебя учили!” — Приятная семейная традиция в виде пыток, — отметила Уэнс. Анна усмехнулась. — Спасибо, хоть кому-то весело. Пауза. Анна вдруг посмотрела на сестру внимательнее. — А ты… — начала она, чуть наклонив голову. — Почему не пригласишь Энид? — Потому что она пойдёт с Бруно, — холодно отрезала Уэнс. — А ты спрашивала? — Нет. — Тогда и не утверждай, — мягко сказала Анна. — Иногда стоит спросить. Хотя бы ради себя. — Ради себя? — переспросила Уэнс, с тенью усмешки. — Мне это ни к чему. — Конечно, — Анна хмыкнула. — Только вот ты забыла одну маленькую деталь. — Какую? — Проклятие Аддамсов. Уэнс нахмурилась. — Не начинай. — Начну, — сказала Анна, устало, но с лёгкой улыбкой. — Сколько поколений уже? Все они — если влюбляются, то насмерть. Без шанса на отступление. — Значит, на мне всё закончится, — ответила Уэнс, глядя в сторону. — Проклятия существуют, пока в них верят. Анна прищурилась, глядя на сестру с теплом и тихим упрёком. — Ложь, — произнесла она просто. — Что? — Ты врёшь, Уэнс, — мягко, почти устало сказала Анна. — Себе. И мне. Комната погрузилась в тишину. Где-то рядом с окном каркнул Морг, словно поставил точку. Уэнсдей не ответила. Только сжала пальцы, а на лице снова застыла привычная маска равнодушия. Анна отвернулась к окну, тихо добавив: — Не ври мне, Уэнс. Анна всё ещё сидела на полу, устало потирая глаза и собирая себя в кучу. Уэнс стояла напротив, словно тень, собранная из идеальной осанки и холодной сдержанности. — Всё-таки, — протянула Анна, чуть смягчив голос, — я серьёзно. Попробуй пригласить Энид. — Зачем? — откликнулась Уэнс, даже не моргнув. — Я уже сказала: она пойдёт с Бруно. Анна склонила голову, прищурившись. — А ты уверена? — Более чем. — Хм. А я вот — не совсем. Уэнс слегка нахмурилась. — О чём ты? Анна подалась вперёд, опершись локтями о колени. — Ну, скажем так… — начала она, будто выбирая слова. — Мне кажется, она к тебе неравнодушна. — Не говори глупостей, — сухо ответила Уэнс. — У неё роман с Бруно. — Роман? — переспросила Анна с сарказмом. — Ты называешь романом отношения, где он таскает её по вечеринкам, а она каждые десять минут смотрит, где ты? Уэнс промолчала, но бровь чуть дрогнула. Анна подняла палец: — Во-первых, она буквально вспыхивает, когда кто-то шутит про тебя и меня. Помнишь коридор и аудиторию ботаники? У неё лицо стало как у спелого помидора. Уэнс молча слушала, но взгляд стал внимательнее. — Во-вторых, — продолжала Анна, — вчера на перемене я видела, как она стояла под дверью вашей комнаты. Просто стояла. Минут десять. Потом сделала вид, что ищет что-то в сумке и ушла. — Возможно, искала ключи, — невозмутимо заметила Уэнс. — Или мешкалась что бы войти, — парировала Анна. — И третий пункт? — спросила Уэнс, скрестив руки. Анна усмехнулась. — Когда ты упала в классе — она побледнела сильнее тебя. Это не просто дружеская забота, поверь. Я видела много лиц, когда кто-то теряет дыхание, но её — запомнила. Тишина. Только Морг тихо хлопнул крылом на подоконнике. — Так что да, — мягко подвела Анна. — Я думаю, тебе стоит хотя бы спросить. Худшее, что может случиться — она скажет “нет”. А лучшее… — она чуть улыбнулась. — Лучше не загадывать. Уэнс опустила взгляд, будто обдумывая. — Мне не нравится идея ставить чувства других людей в неловкое положение. — А ты просто спроси, — пожала плечами Анна. — Не допрос, а приглашение. Это не смертельно. — Для кого как, — пробормотала Уэнс. Анна рассмеялась тихо, с хрипотцой. — А ещё, — добавила она с театральной серьёзностью, кивая на чёрное платье, — если уж идёшь, сделай это эффектно. Повали всех этим своим “мрачным шармом”. Пусть там у кого-нибудь сердце остановится. — Как благородно, — усмехнулась Уэнс. — Предлагаешь устроить массовое убийство внешним видом? — А почему нет? — подыграла Анна, поднимаясь. — Тебе же идёт роль несущей гибель. Даже не смотря на то что это моя роль. Обе на мгновение встретились взглядами и — впервые за утро — рассмеялись. Коротко. Беззвучно. Но искренне. Анна вздохнула, посмотрела на разбросанные бумаги. — Так… ладно. Сегодня выходной, до бала вечность. Нужно привести себя и комнату в порядок. Она потянулась, зевая, и кивнула в сторону двери. — А ты — иди. Приглашай свою оборотницу. Только не ломай ей психику, ладно? — Учту, — ответила Уэнс, подхватывая сумку. — Через час можешь вернуться, — бросила Анна, уже снимая с себя пиджак. — К тому времени я буду чистая, расчёсанная и, возможно, даже в адеквате. Уэнс уже стояла у двери, когда обернулась. — Анна… а ты? С кем пойдёшь? Анна замерла на секунду, потом усмехнулась, не оборачиваясь. — Ни с кем. Кроме тебя и Пагсли я здесь почти ни с кем не общаюсь. — Йоко, Бьянка, Давина? — Шарахаются, — просто ответила Анна. — Они подруги Энид. А со мной, как ты заметила, не особо дружат. Просто терпят, так как я ”твоя подруга”. Уэнс молча кивнула. — Поняла. — Вот и прекрасно, — добавила Анна, начиная разбирать книги. — Иди. Пока я не передумала и не сбежала в подвалы Невермора. Уэнс только тихо усмехнулась, открыла дверь и вышла, оставив за собой лёгкий скрип петель. А в башне вновь воцарилась тишина — только Анна бормотала под нос, приводя в порядок стол, и где-то рядом с ней, на подоконнике, Морг не переставал тихо поскрипывать клювом, словно слушая, как хозяйка снова пытается учится быть свежей и адекватной, не смотря на отсутствие сна. Уэнсдей стояла в коридоре, словно статуя — строгая, собранная, но взгляд бегал, выдавая внутреннее беспокойство. План был прост: пригласить Энид. А вот как — вопрос, который, похоже, не имел логического решения. — Подойти и сказать? — пробормотала она, опершись о перила. — Нет. Это звучит как начало дешёвой драмы. Она чуть нахмурилась. — Написать? Тоже нелепо. Хотя… менее рискованно. Она покосилась в сторону окна. За стеклом студенты уже развешивали ленты и гирлянды, кто-то тренировался в танце, кто-то спорил, что лучше — свечи или кристаллы. Тошнотворное буйство эмоций. Вдох. Выдох. Уэнс толкнула дверь в свою комнату. Розовая половина, сиявшая даже при закрытых шторах, была пуста. Ни разбросанных журналов, ни мерцающих гирлянд, ни суматошного голоска, рассказывающего, как “вот это платье будет точно убийственным”. — Прекрасно, — сухо произнесла Уэнс. — Сама судьба решила испытать моё терпение. Она постояла секунду, потом резко развернулась и вышла в коридор. Дверь в комнату Йоко и Бьянки была приоткрыта, и оттуда доносился тихий джаз. Уэнс постучала — чётко, дважды. — Входи, — отозвался ленивый голос Бьянки. Та сидела на кровати в халате, с чашкой кофе и стопкой глянцевых журналов на коленях. Когда увидела Уэнс, приподняла брови. — Ого. Обычно ты приходишь только в двух случаях: когда кто-то умер или когда ты в ярости. В какой из них я попала? — Ни в какой, — ответила Уэнс холодно. — Мне нужна Энид. Бьянка поставила чашку на тумбу. — Её нет. Один из профессоров попросил Энид и Йоко помочь во внутреннем дворе. Там младшекурсники устроили спор из-за цвета декора — видимо, кто-то решил, что сиреневый и чёрный несовместимы. Закончилось всё почти дуэлью. — Превосходно, — буркнула Уэнс. — Спасибо за информацию. — Передать что-то? — лениво спросила Бьянка, но Уэнс уже развернулась. Вернувшись в комнату, она остановилась посреди помещения. Пусто. Розовая половина дышала тишиной, и это, к удивлению, нервировало больше, чем любые разговоры. “Сказать при всех — нет. Ждать — бессмысленно. Значит, остаётся...” Она медленно подошла к столу, достала из ящика лист плотной бумаги и перо. Чернила легли тяжело, густо. Рука двигалась уверенно, но внутри каждое слово отзывалось стуком сердца: «Энид, возможно, это прозвучит странно, но, учитывая обстоятельства, логика не поможет. Бал — напоминание о тщетности светских ритуалов, однако, будь ты рядом, даже этот фарс может обрести смысл. Если ты согласишься пойти со мной, я, по крайней мере, не проведу вечер в наблюдении за чужими танцами и бессмысленными ухмылками. (И да, я неравнодушна к твоей способности превращать хаос в что-то почти терпимое). — Уэнсдей.» Она перечитала. Секунда тишины. Потом медленно выдохнула. — Слишком мягко. — Стерла одну строчку. — Но допустимо. Она аккуратно сложила лист, оставила на кровати Энид, чуть придавив краем подушки. На мгновение задержала взгляд — и даже позволила себе маленькое, почти незаметное удовлетворённое движение уголков губ. Затем достала из пакета своё платье. Бархатное, чёрное, будто сотканное из ночи. Повесила в шкаф — ткань упала мягко, беззвучно. Когда взглянула на часы, стрелки показали: прошёл час. Уэнс нахмурилась. — Замечательно. Значит, я не просто становлюсь эмоционально зависимой, я ещё и теряю ощущение времени, — пробормотала она. Но где-то внутри впервые за долгое время стало легче. Она сделала это. Пусть не вслух, не прямо, не дерзко — но сказала. И, возможно, впервые за всё утро, позволила себе тихую мысль: “Я попыталась. И, пожалуй, этого уже достаточно.” Башня Яго встретила Уэнс мрачным запахом трав и каплями воды, падавшими с черепичных сводов. Она толкнула дверь без стука — и замерла. Анна сидела на кровати, волосы ещё влажные, откинуты назад. На ней — свободная чёрная майка и серые штаны, а перед ней на спинке кресла висело три костюма-тройки, аккуратно развешанных в ряд, как на выставке. — Итак, — произнесла Анна, будто ведя дебаты, — вариант первый: чёрный с узорчатой жилеткой — строго, загадочно, по мне. Она повернулась к ворону, сидевшему на шкафу уже с перевязанным крылом. — Что скажешь, Морг? Птица издала короткое “кар”. — Вариант два — кроваво-красный, драматично, эффектно. Но, возможно, перебор. Морг снова “каркнул”, чуть громче. — И вариант три: чёрный с красной жилеткой и голубыми узорами — выглядит слишком прилично, будто я иду преподавать, а не танцевать. В этот момент Уэнс, опершись на дверной косяк, произнесла сухо: — Уже советуешься с вороном? От одиночества или от творческого кризиса? Или всё ещё не пришла в себя? Анна, не оборачиваясь, ответила тем же тоном: — Когда собеседник умнее большинства окружающих — это не кризис, это стратегия. Уэнс закатила глаза, но уголок губ дрогнул. — Ты хотя бы выбрала? — Пока нет, — Анна повернулась, глядя на неё. — Кстати, как твои успехи в миссии “Пригласи оборотня”? — Энид не было в комнате, — спокойно ответила Уэнс. — Поэтому я написала письмо. Анна моргнула. — Письмо? — Да. Приглашение на бал. — Ну надо же, — усмехнулась Анна. — Это даже… более романтично, чем я ожидала. — Это не романтично, — отрезала Уэнс. — Это рационально. — Рационально — оставлять на кровати письмо с поэтическими намёками? — приподняла бровь Анна. — О, сестра, ты просто воплощение логики. — Уж точно не сентиментальности, — буркнула Уэнс. Анна чуть улыбнулась, но не стала спорить. — И всё-таки… молодец. Хоть кто-то из нас способен на проявление инициативы. Она вновь обернулась к костюмам. — Так, возвращаемся к моей дилемме. Что скажет эксперт по эстетике похоронного шика? Уэнс подошла ближе, окидывая костюмы внимательным взглядом. — Первый — слишком очевидный. Второй — слишком театральный. — Хм, а третий? — Подходит. Но жилетка требует другой рубашки. Анна подняла бровь. — Уточни. — Белая скучна. Нужен глубокий винный оттенок — чтобы контраст был живой, не мертвенный, — произнесла Уэнс, уже заглянув в её гардероб. Она вытащила рубашку нужного цвета, взвесила в руке, и добавила: — И без банального галстука. Лучше тонкий, узкий, из тёмного атласа. Анна смотрела на неё с лёгкой ухмылкой. — Ты это сейчас осознанно делаешь или демонстрируешь скрытую страсть к костюмированию? — Я спасаю твою репутацию, — спокойно ответила Уэнс. — Хочу, чтобы хоть кто-то на этом балу выглядел достойно. — Ах, как трогательно, — усмехнулась Анна. — А обувь? — Лоферы. Или оксфорды. Без лака. — Так и знала, — кивнула Анна. — Минимализм Аддамсов. Она собрала всё, что та подобрала, и скрылась за дверью ванной. Через пару минут вышла — уже в полном образе. Костюм сидел идеально: строгий, выверенный, но с тем самым оттенком силы и тайны, который, казалось, был вшит в саму ткань. Уэнс смерила взглядом, оценивающе. — Подтверждаю — достойно. Но не хватает акцента. — Какого ещё акцента? — Детали. Анна нахмурилась, потом порылась в коробке с аксессуарами. — Подойдёт это? Она подняла двойную брошь, соединённую тонкой цепочкой. Одна часть — серебряный череп с инкрустированным синим камнем, вторая — готическая роза. — Подойдёт, — кивнула Уэнс. — Одну на лацкан, другую — на карман пиджака. Анна закрепила брошь, шагнула к зеркалу и посмотрела на отражение. Тонкая цепочка мерцала между двумя частями украшения, словно молния, связывающая две стихии. — Ну? — спросила она, оборачиваясь. — Прекрасно, — ответила Уэнс сдержанно, но глаза выдали удовлетворение. — Тебе идёт. — Идёт — слово опасное, — усмехнулась Анна. — С него начинаются комплименты, а заканчиваются неловкостью. — Не переживай, — парировала Уэнс. — До комплиментов мне далеко. Анна хмыкнула. — Ну что ж, — она выдохнула, проводя пальцами по влажным волосам. — Образ готов. Осталось только пережить вечер. — Или разрушить его, — спокойно ответила Уэнс. — Как вариант, вполне в духе семьи. Обе усмехнулись. Башня снова наполнилась лёгким ощущением предвкушения — будто надвигается буря, и обе уже знали, что в эпицентре окажутся именно они. Анна вышла из ванной уже не в костюме, а в чёрном спортивном комплекте — свободная кофта, штаны, босые ступни и свежевымытые волосы, стекающие по плечам тёмными прядями. Она вытирала их полотенцем и бросила взгляд на Уэнс, стоявшую у шкафа и снова осматривающую развешенный наряд. — Я решила не марать шедевр, — сказала Анна, указывая подбородком на костюм. — До вечера пусть висит. — Мудрое решение, — кивнула Уэнс. — Хотя у тебя остаётся одна нерешённая проблема. — Какая? — Анна подняла бровь. — Ты всё ещё без пары. Анна хмыкнула, проходя мимо к зеркалу. — И? — Тебе же нужно будет объяснить, почему ты пришла одна. Анна пожала плечами. — Скажу, как есть: я ни с кем не общаюсь. Дело с концом. — Минимум драмы, максимум честности, — оценила Уэнс. — По-своему гениально. — Или по-своему социально самоубийственно, — фыркнула Анна. — Но ладно, хоть не придётся притворяться. Уэнс скрестила руки и перевела взгляд на костюм. Он висел на спинке кресла, будто кто-то невидимый держал его на осмотре: — Чёрный пиджак с лёгким блеском бархата, тонкая линия плеч, посадка точная. — Жилет тёмно-красного оттенка, узор выгравирован тонкими нитями голубого металлика — не броско, но при свете будет играть. — Брюки — строгие, с едва заметной фактурой. — Под рубашкой — винный тон, почти слившийся с тенью. — На лацкане — серебряная брошь в виде черепа, соединённая цепочкой с розой у кармана. Образ был хищным и точным. Но всё же… — Чего-то не хватает, — задумчиво произнесла Уэнс, делая шаг ближе. Анна обернулась. — В смысле “не хватает”? У меня тут и цепочка, и брошь, и жилетка с символикой, хоть на обложку ставь. — Именно, — отозвалась Уэнс. — Поэтому нужен контраст. Лёгкий акцент, не очевидный, но смягчающий. — Что, бантик? — усмехнулась Анна. — Ещё хуже. — Уэнс покачала головой. — Ты перегружаешь образ тканями. — Могу надеть кольца и часы, — предложила Анна, поддразнивающе. — Два кольца. Не больше. И часы — классические. Без хрома и блестящих циферблатов. Анна пошарила в ящике, достала матовые чёрные часы с кожаным ремешком. — Подойдут? Уэнс осмотрела и кивнула. — Да. Но всё равно… пусто. Анна вздохнула. — Где пусто? — Карман пиджака. Анна скрестила руки. — Ты же сама сказала — без салфетки, чтобы не перегрузить. — Я и не про салфетку. — Уэнс прищурилась. — Небольшой акцент. Например, маленький бутоньер — букетик. Анна усмехнулась. — Ты серьёзно? Маленький цветочек в карман? После всей этой готической строгости? — Именно поэтому, — ответила Уэнс с сухой уверенностью. — Это будет контраст. Утончённость всегда балансирует на грани. Анна покачала головой. — Со всей этой кипой деталей я рискую выглядеть как музейный экспонат. — Нет, — спокойно парировала Уэнс. — Ты будешь выглядеть завершённо. Она шагнула ближе, чуть склонив голову. — Без этих мелочей ты просто человек в костюме. С ними — персона. Анна прищурилась, улыбнувшись краем губ. — Ты, кажется, начинаешь получать удовольствие от моды. — Нет, — отрезала Уэнс. — Я получаю удовольствие от симметрии. Анна усмехнулась, но спорить не стала. — Ладно. Где я должна взять эти цветы, раз уж ты меня убедила? — В оранжерее, — коротко ответила Уэнс. — Там целая коллекция — подберём подходящее. — Отлично, — Анна зевнула, взяла с кровати кофту и накинула на плечи. — Пошли, пока я не передумала. Они спустились по винтовой лестнице, их шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Внизу уже шумели студенты, воздух пах бумагой, металлом и осенней пылью. Они вышли во двор — и обе замерли. Перед ними, у подножия центрального фонтана, стоял Бруно. В руках у него — букет, слишком большой, чтобы быть случайным. Рядом — двое его приятелей, с самодовольными ухмылками. А напротив — Энид. Стоящая с опущенными руками, с растерянным, уязвимым лицом. Тишина между ними тянулась, как натянутая струна. Анна сдвинула брови, а Уэнс просто застыла, словно время на миг остановилось. И в следующую секунду — всё оборвалось. Во дворе стоял гул. Весёлый, живой, почти праздничный — но в этой суете было что-то наигранное, будто весь Невермор решил репетировать счастье заранее. Бруно стоял у фонтана, в идеально выглаженной рубашке и с нарочито уверенной улыбкой. В руках — огромный букет белых роз, лилий и чёрных гвоздик, перевязанных алой лентой. Рядом — пара его приятелей, что-то подшучивали, подталкивая его локтями. Перед ним — Энид. Растерянная, смущённая, яркая, как всегда. Её руки беспомощно теребили край кофты, а глаза метались по сторонам, ища выход — но толпа уже собралась полукругом, жадно ожидая зрелища. Бруно сделал шаг ближе, картинно опустился на одно колено. — Энид Синклер, — произнёс он громко, так, чтобы слышали все. — Самая солнечная душа в этой унылой обители. Позволь мне пригласить тебя на бал в качестве моей пары. Толпа буквально взорвалась. Аплодисменты, одобрительные возгласы, чей-то свист. Даже пара младших ведьм прыснули от восторга. Энид, словно загнанная в угол, стояла неподвижно, губы дрожали. И всё же — под натиском сотни взглядов — она кивнула. — Да, — выдохнула тихо. — Хорошо… я пойду. Смех, крики, радостное "уууу!" прокатились по двору. Кто-то уже достал телефон, фиксируя "самый милый момент недели". И в этот миг у Уэнсдей что-то оборвалось. Не сердце — нет, у неё сердце всегда било ровно, как метроном. Это было где-то глубже: как будто кто-то перерезал тончайшую невидимую нить, связывающую её с чем-то, что давало смысл. Всё вокруг будто растворилось в мутном шуме. Цвета поблекли, лица размылись, и осталась только Энид, стоящая напротив Бруно — с неловкой улыбкой, застывшей между смущением и вежливостью. Анна, стоявшая рядом, заметила всё. То, как плечи Уэнс обвисли, как взгляд померк, как пальцы незаметно сжались в кулак, пока ногти впивались в ладонь. Она не сказала ни слова — просто молча посмотрела на сестру. Понимающе. Тихо. Без жалости. Когда толпа загудела ещё громче, Бруно властно притянул Энид к себе и поцеловал. Слишком демонстративно, слишком на публику. И в этот момент всё внутри Уэнсдей будто раскололось. Треск. Холод. Пустота. Она не моргала, просто смотрела. Словно бы кто-то выдрал у неё кусок души и выставил на смех. Анна потянула её за руку. — Пойдём, — тихо, мягко, но твёрдо. Уэнс не сопротивлялась. Просто позволила вести себя прочь. Шум двора остался позади — хлопки, крики, шепотки, визги восторга. Всё это звучало как издевательская музыка. Они дошли до оранжереи. Влажный, пряный воздух, запах земли и хлорофилла, мягкий свет, пробивающийся через стекло. Анна отпустила её руку и сделала вид, что осматривает растения, но краем глаза следила. Уэнс молчала. Шагнула к стеллажам, начала машинально отбирать цветы — тёмные, строгие, сдержанные. Пальцы двигались уверенно, но в каждом движении чувствовалась злость и сдержанная боль. Она собрала три чёрно-серых бутона, перевязала их тонкой нитью и вложила в ладонь Анне, не глядя. Потом взяла ещё несколько — уже в тех же оттенках, но более мягких, будто подбирая не просто композицию, а успокоение для самой себя. Ни слова. Только дыхание и тихий шелест листьев. Тишина в оранжерее стояла такая, что слышно было, как капля воды падает с листа на камень. И где-то между этими звуками Анна только подумала — "Эта боль — не просто ревность. Это любовь. Настоящая. Та, что ломает каждого Аддамса." И сцена оборвалась. Оранжерея дышала теплом и влагой. Тусклый свет просачивался сквозь запотевшее стекло, и капли воды стекали по зелёным листьям, словно слёзы, сдержанные природой. Анна присела у ряда растений и задумчиво коснулась одного из бутонов. — И всё-таки, — произнесла она тихо, глядя, как Уэнс методично подрезает стебли. — Для чего тебе именно эти цветы? Уэнс не сразу ответила. Она выпрямилась, держа в руке небольшую композицию: Чёрные как смола астры, серебристые гвоздики и такие же серо-чёрные лизиантусы. Лепестки мерцали в полумраке, будто на них легла пыль лунного света. — Астры — символ гордости и верности, — пробормотала Анна. — Интересный выбор. — Это мне, — холодно произнесла Уэнс, словно отрезала ножом воздух. Она аккуратно собрала цветы в небольшой пучок, перевязала их лентой, после чего резко повернулась к сестре. — И, кстати, парой на балу будешь ты. Анна моргнула. — Прости, что? — Ты слышала, — спокойно, почти равнодушно сказала Уэнс. — Мы пойдём вместе. Анна поставила руку на бедро, недоверчиво выгнув бровь. — Ты вообще осознаёшь, как это звучит? Две сестры на школьном балу — разве это нормально? — Абсолютно, — отрезала Уэнс. — В прошлом году на бал приходили две ведьмы из одной ковенской линии. До этого — брат с сестрой-оборотнями. Это всего лишь традиция формальностей: у каждого должен быть спутник, неважно — романтический или нет. — То есть… — Анна прищурилась. — Мы просто будем теми, кто пришёл вместе. — Ровно так, — кивнула Уэнс. Она коротко глянула на неё и добавила, чуть мягче: — И мне не хочется, чтобы ты и я шли туда по одному, ища оправдания Уимс. Анна кивнула, лёгкая улыбка мелькнула в уголках губ. — Ну что ж, — сказала она, пожимая плечами. — Тогда считаем, все три пункта выполнены. Они вышли из оранжереи. Воздух снаружи был прохладным, свежим после тёплого влажного купола растений. На полпути к башне Анна вдруг спросила: — А как ты себя чувствуешь? Уэнс посмотрела вперёд, не останавливаясь. — Как человек, которому напомнили, что надежда — самая жестокая форма самообмана. Ответ был короткий, прямой и холодный — но в голосе чувствовалось, что за этим льдом прячется боль, которую она не позволит никому увидеть. Анна ничего не сказала, просто шла рядом, в том же темпе. Когда они подошли к двору, толпа ещё не успела разойтись. Бруно держал Энид за талию, прижимая к себе, а та, всё ещё смущённая, улыбалась чему-то, что рассказывали оборотни. Смех, одобрительные хлопки по плечу, лёгкое сияние витавшего счастья. Уэнсдей прошла мимо, не повернув головы. Её лицо было непроницаемо — идеальная маска. Только Анна заметила, как дрогнули пальцы, будто на миг тело предало внутреннее напряжение. Вскоре они поднялись в башню. Анна молча достала из шкафа коробку с инструментами и материалами, а Уэнс, будто машинально, заняла место за столом. Ни слова — только шорох ножниц и тихий скрип ленты, когда та перевязывала пучок. Она собрала цветы в аккуратную бутоньерку, вплела в неё тонкую серебряную нить, прикрепляя шпильку и передала Анне. — Вот. Анна молча взяла, посмотрела и приколола её к карману пиджака. Композиция вышла сдержанной и утончённой — чёрно-серебристые цветы на фоне тёмной ткани выглядели, как первый мокрый снег на чёрной земле. Тишина длилась ещё пару секунд, пока Уэнс не нарушила её: — Пойдём со мной. Анна подняла взгляд. — Куда? — В музыкальную аудиторию. — Голос звучал ровно. — Нам нужно сыграть дуэтом. Когда болит — это помогает. Анна кивнула, без слов. Она как никто понимала и умела разбирать чувства других, особенно чувства сестры, человека которого она знала всю свою жизнь, не обращая внимание даже на отсутствие в течении пяти лет. Для Анны всё происходящее было четким образом, который казалось понимает только она. Она знала когда не нужно шуметь, знала когда нужно поддержать и дать совет, знала когда лучше молчать, знала когда лучше просто пойти следом…. Анна просто знала как действовать. Анна не озвучив, лишь подумала смотря на три мрачных цветка на своем пиджаке: «Скорбь бродила б рядом с ними, но взяла и разлучила их. Ночь — увы, не станет оплотом страсти, лишь оплотом жестокой ревности.» Тишина рассеялась, когда Уэнс решила продолжить, собирая футляр: — По пути зайди в нашу комнату. Возьми моё платье, блокнот, ручку и собери виолончель со смычком. Отнеси всё туда. — Сделаю, — ответила Анна. Уэнс взяла скрипку Анны, проверила смычок, аккуратно уложила инструмент в футляр и защёлкнула замок. — Тогда встретимся у рояля, — произнесла она и впервые за всё время позволила себе слабый вздох. Они вышли вместе. Внизу, во дворе, всё ещё звучали разговоры и смех. Бруно и Энид стояли в кругу друзей, их лица сияли в лучах полуденного солнца. Уэнс прошла мимо — ровно, без взгляда в сторону. Лишь Анна, шагая за ней, заметила, как тень на миг скользнула по лицу сестры, когда они миновали ту самую пару. На развилке они разошлись: Уэнс — вправо, к музыкальной аудитории, Анна — влево, к лестнице, ведущей в комнату, где ещё лежало письмо, оставленное на кровати Энид. И на мгновение воздух между ними словно дрогнул — от невыраженной боли, которую обе понимали, но ни одна не произнесла. Комната встретила Анну тихим розовым отсветом и запахом духов, смешанным с бумагой и чернилами. На столе — открытая коробка с украшениями, у кровати — аккуратно сложенное платье, рядом — туфли на невысоком каблуке и свёрток из тёмного бархата, где прятался блокнот. Анна вошла тихо, словно боялась нарушить чужое пространство. Ни шагов, ни вздоха — только шелест ткани, когда она аккуратно собрала всё, что просила Уэнс: платье, обувь, блокнот, ручку, украшения. Один раз взглянула на кровать — и замерла. На подушке лежало письмо. Плотная бумага, аккуратный почерк — строгие линии, словно выведенные скальпелем хирурга. Анна провела пальцем по краю конверта, не вскрывая. — Лучше бы ты, Энид, всё-таки это прочла, — шепнула она тихо. — Возможно, поняла бы, как тебе б с ней повезло. Из-под кровати внезапно выкатился Вещь. Он сделал серию быстрых, встревоженных жестов. — Что? — Анна приподняла бровь. — Нет, ничего страшного. Просто… ваша комната теперь напоминает немое кино с трагическим финалом. Вещь указал пальцем на письмо, потом на дверь — мол, Энид вернётся и найдёт? Анна кивнула. — Найдёт. И, может быть, поймёт. Хотя поздно. — Она вздохнула. — Знаешь, Вещь, иногда даже гении чувств не замечают, что прямо под носом у них человек, который готов ради них умереть. Пальцы Вещи опустились. Он словно помрачнел. Анна мягко улыбнулась. — Не грусти. Я прослежу, чтобы с ней всё было в порядке. Она собрала всё в руки — платье, футляр с инструментом, коробочку с украшениями — и направилась к выходу. — До вечера, приятель, — бросила через плечо. Музыкальная аудитория встретила её тишиной и полумраком. Огромные окна были прикрыты тяжёлыми шторами, и только свет от пары свечей касался пола мягкими золотыми бликами. В воздухе стоял лёгкий запах лака, старого дерева и смычков, пропитанных временем. Уэнсдей сидела у рояля, прямо и безупречно, словно часть декора, только руки её покоились на коленях, а взгляд был устремлён куда-то в темноту. Анна поставила футляр у ног, аккуратно вытащила виолончель и подала Уэнс. Та молча кивнула в знак благодарности. Сама достала скрипку, проверила натяжение смычка, коротко вдохнула. Они не сказали ни слова. Не нужно было. [!!! От автора: для проникновения во всю картину и происходящее включите мелодию «Theory of Light - Eternal Eclipse». Спасибо за внимание !!!] Первая нота прозвучала тихо — глухо, как вздох, вырвавшийся из уст усталого сердца, что слишком долго держало боль внутри. Она была приглушенной, словно прозвучала в пустой, пыльной комнате забвения. Потом вторая — чуть выше, натянутее, и вместе они сплелись в тонкую, хрупкую мелодию, сотканную из недосказанных обид и горьких сожалений. Она текла, как холодная вода по венам, замораживая душу: сначала медленно, почти беззвучно, затем набирая силу, превращаясь в поток слёз. Смычок скользил по струнам — будто кто-то рассказывал историю, где каждое слово — боль, а каждая пауза — безмолвный крик. Виолончель Уэнсдей звучала низко и густо, как стон земли, по которой прошлась война, как глухое, неотвратимое "почему?", эхом отзывающееся в груди. Это был голос её непроницаемой маски, которая треснула под напором музыки. Скрипка Анны отвечала — тонко, дрожа, словно голос человека, у которого внутри трещит душа, но он всё равно говорит, пытаясь докричаться сквозь пелену отчаяния. Её ноты были сочувствием, чистым, неразбавленным принятием чужого горя. Это была не музыка — это был разговор двух сердец, двух сестёр, которые не просто играли — они выплакивали ноты, выжимая из инструмента последнюю каплю чувства. С каждой минутой звук становился отчаяннее, резче: то замирал в воздухе, как сердце, что на миг остановилось в ожидании удара, то снова взлетал, рвался к потолку, отражался от стен и падал обратно — как эхо несбывшегося счастья, как надежда, что разбилась о скалы реальности. Смычок Анны вибрировал в руке, струны отзывались на малейшее движение, её пальцы летали в вихре боли, которую она переводила в звуки, пытаясь облегчить ношу сестры. В какой-то момент Уэнс закрыла глаза. Струны её виолончели пели о вечном затмении, о конце света, который она чувствовала внутри. Слеза — одна, едва заметная — скользнула по щеке, свидетельница её поражения, но она даже не заметила этого, полностью поглощенная потоком звука. Музыка перетекала в шёпот, в последнюю ноту, в дыхание, в тишину. Когда звук окончательно растворился, исчезнув в вечернем воздухе Невермора, в комнате остался только трепет свечей и тихое биение их сердец, которое всё ещё звучало внутри, словно продолжение той самой мелодии — элегии о разбившейся надежде, о всепоглощающей боли, и о том, что даже в этом мраке, даже в этом вечном затмении, они — не одни. Звуки затихли, осталась только дрожь воздуха, да тихий хруст свечного огарка. И вдруг из тьмы, будто из самой стены, послышались лёгкие аплодисменты. — Браво… просто браво! — Голос мисс Капри звучал мягко и восторженно. Она шагнула вперёд, луч света упал на её лицо, озарив искреннюю улыбку. — Девочки, вы сейчас сотворили не просто музыку. Вы сотворили… заклинание. Она подошла ближе, глаза сияли — будто отражали весь тот огонь, что у них угас внутри. — Это был дуэт боли и силы, — произнесла она почти шёпотом. — Такой синхрон чувств, такое взаимодействие между вами… Это не просто техника — это связь. Уэнсдей и Анна молчали. Обе сидели неподвижно: чёрные силуэты в полумраке, глаза — пустые зеркала. Капри продолжила, не замечая этой стальной тишины: — Я не удивлюсь, если на балу о вас будут говорить. Такого звучания я не слышала со времён дуэта Нортона и Грейв. Она ещё долго говорила — восторженно, вдохновенно, а две фигуры у инструментов оставались недвижимы и молчаливы, никто из них двоих не проронил и слова, будто статуи из базальта, только дыхание выдавало, что они живы. Когда за Капри закрылась дверь, тишина опустилась снова. На этот раз — как траурное покрывало, которое раскрыла учительница музыки, оголяя их души. В воздухе повисла мёртвая, мерзкая и болючая тишина….