The dark shadow…

[От автора: что бы вникнуть в главу целиком, включите мелодии/песни, которые будут прописаны в главе. Благодарю за внимание!] На часах 19:00. В комнате Анны царила та самая звенящая тишина, когда даже дыхание звучит громко. Сестры стояли у зеркала, каждая по свою сторону — мрачные отражения друг друга. Щётки, косметика, лаконичные жесты — всё отточено, механично. Анна закончила первой. Волосы, уложенные в высокий пучок, строгий костюм, бутоньерка на кромке кармана пиджака. Она подошла к Уэнсдей, которая, сжав губы, собирала волосы в сложную прическу, но руки дрожали. — Дай, — коротко сказала Анна. Уэнс послушно замерла. Анна бережно вставила между прядей тёмные бархатные цветы, поправила их пальцами, а затем взглянула на отражение сестры. Секунда — и бутоньерка на её собственном пиджаке легкими касаниями пальцев Уэнсдей легла идеально симметрично. Две фигуры в зеркале — одна холодная, другая усталая, обе одинаково одинокие. На часах 19:47. Анна первой нарушила тишину, которая длилась чуть более получаса: — Как ты себя чувствуешь? Ответ прозвучал хрипло, честно, без масок: — Хреново. — Уэнс опустила взгляд. — Из-за них. Из-за себя. Из-за письма. Она провела ладонью по лицу. — Я чувствую себя идиоткой, Анна. Я позволила себе... чувствовать. А теперь хочу, чтобы ты просто… убрала это. Любым способом. Магией, некромантией, чем угодно. Анна застыла, потом тихо выдохнула. — Я не могу. — Почему? — Потому что это не болезнь, Уэнс. Это — ты. — Она посмотрела на сестру прямо, серьёзно. — И даже если бы я могла, я бы не стала. Я не убиваю то, что делает живым. Тем более в тебе. Уэнс отвернулась. Щёки дрогнули, будто от удара. Голос Уэнсдей прозвучал вскоре хрипло, с надломом: — Хреново. Из-за неё. Из-за себя. Из-за того, что… я вообще чувствую. Молчок. — Мы с тобой только что об этом говорили… — голос Анны вновь прорезал десяти секундное молчание. — Ты хочешь об этом поговорить снова? Не доходит? — хмыкнула — коротко, с оттенком иронии. — Да, я хочу поговорить об этом. Снова. — Взгляд Уэнсдей, устремился прямо в разноцветные глаза в отражении зеркала, в которых заиграл какой-то странный огонек. Анна покачала головой и выдала хриплый смешок: — О, той самой Энид. О нашем солнечном апокалипсисе в ярко-розовых тонах. Кто бы мог подумать, что она способна разморозить саму Уэнсдей Аддамс. Голос Анны из-за этих вечных разговоров об Энид, начал срываться на сарказм, но она в голове понимала что этому всему нужно ставить конец и разжевать все чувства, здесь и сейчас, так как видимо к сестре не особо то и доходит. — Что прости? — Уэнсдей в не понимании лишь подняла бровь и уставилась своим томным и холодным взглядом в котором читалось явное не понимание. Анна обернулась, смерила взглядом сестру. И от части на её лице заиграло удивление из-за того что та не поняла что имела ввиду высокая мрачная фигура напротив. Анна лишь театрально развела руками: — Дорогая Уэнсдей Аддамс, об Энид Синклер, вы соизволите говорить? Или дюжина наших разговоров, не дала ли вам возможность наконец-то осознать все происходящее? — в голосе Анны начала звучать насмешка и безумное количество сарказма и язв. Уэнс чуть дёрнула плечом и явно скривила лицо, хотя так сразу и не скажешь. — Вот так даже не начинай. — Я не начинаю, — спокойно сказала Анна, наконец собрав себя в руки и включив терпение. — Я просто констатирую факт. Ты — как лезвие, Уэнс. Холодная, точная, бесстрастная. А тут пришла она — с розовыми волосами и бесконечным теплом — и, видимо, порезалась об тебя сама. — Это не смешно. — Я и не смеюсь, — Анна чуть склонила голову, наблюдая за сестрой с выражением мягкого сарказма. — Просто любопытно, как ты позволила себе треснуть. — Я не треснула. — Голос Уэнс был низким, но в нём дрогнула нота, выдавшая обратное. — Я просто... позволила ей быть рядом. И отчасти хочу что б она была рядом. Но теперь хочу, чтобы это... исчезло. Любым способом. Хоть проклятием, хоть ядом, хоть твоей некромантией. Анна тихо усмехнулась. — Я, конечно, многое могу, но не превращаю чувства в прах по щелчку. Даже смерть — и та не убивает то, что уже живёт внутри. — Тогда зачем это вообще нужно? — прошептала Уэнс, опуская голову. — Если всё, к чему я прикасаюсь, превращается в боль? Анна подошла ближе, опираясь ладонью о край стола. В её взгляде мелькнул тот самый стальной блеск — холодный, но понимающий. — Потому что боль — твоя любимая форма искусства, сестричка. Ты её коллекционируешь, растишь, обрабатываешь, пока не станет чем-то красивым. Вот только сейчас — не из тех случаев, да? — Нет. — Уэнс резко выдохнула. — Это не искусство, Анна. Это... слабость. — Возможно, — Анна пожала плечами, — но даже у хищников бывают раны. Главное — не притворяться, что их нет. Молчание. Только было слышно ветерок за окном. Уэнс смотрела в пол, пальцы дрожали — не от страха, а от злости на саму себя. — А если это не пройдёт? — прошептала она. — Если я продолжу думать о ней, видеть её, слышать даже тогда, когда она рядом с кем-то другим? Что будет если я не смогу сдерживать эту проклятую ревность? Что будет если я ей стану не нужна? Вот что? Анна подошла совсем близко, и, глядя прямо в её глаза, сказала тихо, почти ласково: — Тогда придётся жить с этим. Привыкнешь. Все Аддамсы так делают. Мы не отпускаем, мы превращаем. В музыку, в сарказм, в холод. В легенду. И только тебе прийдется выбирать, — голос чуть дрогнул, —добиваться или сдерживать себя, убивая себя же ревностью. Уэнс слабо усмехнулась. — Прекрасное наследие. Прекрасный выбор. — Зато честное, — ответила Анна, чуть приподнимая уголок губ. — А теперь соберись. Не показывай, что внутри тебя хаос. Хаос любят только на сцене, не в глазах. И сейчас не к месту будет твой хаос на этом чертовом балу. Уэнс медленно кивнула, собирая себя по кускам. — Ты умеешь ободрять. В твоём стиле. Анна отвернулась к зеркалу, поправляя воротник. — Иначе ты бы мне не поверила. И вряд ли бы услышала. Несколько секунд тянулись, как вечность. Потом Анна добавила, глядя на отражение сестры: — Всё образуется, Уэнс. Даже если тебе кажется, что нет. Просто... дай этой боли место. Пусть она немного поживёт — а потом сама умрёт. — А если не умрёт? Анна усмехнулась оборачиваясь к зеркалу, но её голос звучал странно мягко: — Тогда приручишь её. Как волка. Или приручишь себе Энид наконец. Только подбери подход, ты попыталась сегодня, ну не получилось, значит вскоре получится. Если ты действительно этого хочешь. И в этот момент обе впервые за вечер позволили себе то, что редко случалось между ними — тихий, еле заметный смех. Мрачный, уставший, но живой. На часах 19:54. Башня Яго. Две мрачные фигуры спустились вниз, шаги гулко отдавались по каменным ступеням. Обе — в чёрных нарядах. У одной — бархатное платье, цветы в волосах; у другой — строгий костюм с бутоньеркой того же оттенка. Разные и одинаковые. Тени, спускающиеся во мрак бального вечера. И никто в Неверморе не знал, что в этот вечер две из них не просто шли на бал — они шли навстречу своим чувствам, страхам и тем, кто невольно разбил одной из них сердце. Бальные часы пробили восемь — гулкий звук прокатился по залу, где витал запах свечей, духов и полированного дерева. Зал Невермора сиял — сотни огней отражались в мраморе, гирлянды тянулись под потолком, скрипки и арфы уже готовились к первому аккорду. И вдруг шум стих — на пороге появились они. Анна и Уэнсдей. Две фигуры, словно шагнувшие из картины старого мастера — чёрное бархатное платье и строгий костюм в идеальном контрасте. Цветы в волосах Уэнс и бутоньерка на пиджаке Анны — одного тона, глубокого, почти обсидианового. Они стояли у входа, отмечаясь у директрисы Уимс. Директриса, заметив их, едва заметно улыбнулась — редкость, граничащая с чудом. — Мисс Аддамс. Мисс Рейнхардт. — Голос её был ровен, но в нём скользнуло одобрение. — Вы сегодня… безупречны. — Спасибо, — коротко ответила Уэнс, холодно и вежливо. Анна же кивнула чуть насмешливо, приподняв уголок губ. — Мы старались, мисс Уимс. Не опозорить данное проклятие, которое свалилось на наши плечи. Уимс позволила себе лёгкий смешок — что бывало крайне редко. Они прошли внутрь, и всё внимание мгновенно приклеилось к ним. — Господи, посмотри на них! — Как будто сошли с портрета Викторианской эпохи. — Не пара — траурное совершенство. Шёпоты резали воздух, как тонкие лезвия. Уэнс шла спокойно, будто не замечая восторга, Анна — с лёгкой, ленивой грацией, как кошка, привыкшая к вниманию. В стороне, у колонн, Бьянка, Йоко и Давина переглянулись. — Ну… вот и они, — тихо протянула Йоко. — Самые мрачные из всех возможных. Бьянка поджала губы: — Честно? Я не удивлена, что они пришли вместе. Это как… тень и отражение. Давина скосила глаза в зал: — Интересно, сколько людей решится к ним подойти? Йоко усмехнулась: — После такого входа? Никто. Разве что призраки — им мрак идёт к лицу. Среди всеобщего шепота из толпы вышел Пагсли. Широкая улыбка, слегка неуклюжая походка — но глаза светились радостью. — Ну надо же, две королевы Невермора, — сказал он, расправляя плечи. — Рад вас обеих видеть. Анна ухмыльнулась лукаво, по-старшему: — Смотри-ка, братишка, вырос, а всё такой же сентиментальный. — Я не сентиментальный, — буркнул он, но уголки губ всё равно дрогнули. — Ты просто мнительный, — вставила Уэнсдей, холодно, но с мягкостью, которую заметил бы только тот, кто знал её по-настоящему. Их троица стояла у входа — мрачная, красивая, словно вырезанная из света и тени. Но вскоре в зале вспыхнули огни сцены — директриса Уимс поднялась на подиум. — Добрый вечер, ученики Невермора! — начала она торжественно. — Я рада открыть ежегодный Бал Полуночного Солнцестояния! Толпа взорвалась аплодисментами, радостными криками, свистами. Юные вампиры, оборотни, медиумы и прочие представители разных групп — все сияли, смеялись, двигались в ритме. Только у стены стояли две фигуры — неподвижные, строгие, словно не из этого праздника. И где-то неподалёку, чуть левее от центра, стояла Энид. С букетом в руках и с Бруно рядом, обнимающим её за талию. Снаружи она улыбалась — идеально, как всегда. Внутри же всё кипело. "Вот она... Стоит, как всегда, рядом с ней. Холодная. Недосягаемая. И даже рядом с этой Анной выглядит… живой. Почему с ней, а не со мной? Почему не я сейчас рядом?" Энид чувствовала, как ревность сжимает грудь ледяным кольцом. "Чёртова Анна. Всегда рядом. Всегда эта ухмылка, этот холод, который она делит с Уэнс. И всем это кажется прекрасным. А я..." Бруно что-то говорил, хвастался — она даже не слышала. Перед глазами стояли они: две тени, две сестры, две, кто умел быть в центре внимания, не делая ни единого лишнего движения. "Если бы не этот бал… Если бы не этот идиотский костюм и обязательное “да”… Я бы сказала ей, что ненавижу, когда она вот так просто уходит из моей жизни. Сказала бы наконец что я чувствую. Что я..." Бруно повернул её к себе, прижал крепче. Энид выдавила улыбку — ослепительно фальшивую. Но глаза её снова скользнули туда, к Уэнс. И где-то глубоко внутри она знала — ненавидит не Анну, а то, как сильно ей хочется стоять на её месте. Бальный зал гудел, как улей. Студенты плясали, смеялись, кружились под яркий свет люстр. Из динамиков била попса — ритмичная, липкая, слишком громкая, слишком живая для стен Невермора. Где-то в центре — вихрь платьев, блеск украшений, громкие голоса. А у дальней колонны, в тени, стояли Анна и Уэнсдей. Обе — недвижимые, как две вырезанные из гранита фигуры. Музыка будто обтекала их, не касаясь. Анна скрестила руки на груди, едва заметно морщась. — Уверена, что это не пытка, замаскированная под праздник? — процедила она. — Судя по уровню шума, пытка именно для слуха, — отозвалась Уэнс холодно. — И для глаз, — добавила Анна, обведя взглядом толпу. — Я уже насчитала пять случаев визуального преступления против эстетики. Музыка сменилась, зазвучала очередная навязчивая мелодия, в которой слова терялись в басах. Уэнс устало прикрыла глаза. — Если это бал, то я требую расстрела диджея. — Нет, ты требуешь эвакуации, — заметила Анна, глядя в сторону двери. — Но мы обе знаем, что уйти нельзя. — Проклятие обязательности, — вздохнула Уэнс. — Хуже проклятия Аддамсов. Они молчали. Где-то рядом кто-то громко смеялся, у стены кто-то жадно целовался, у стола вампир с аппетитом пил вишнёвый сок, который явно не сок. А они стояли — две фигуры вне этого мира. И только они знали, что их связывает нечто большее, чем просто дружба или общее чувство мрака. Только они и Пагсли знали, что кровь между ними — не метафора. В толпе кто-то шепнул: — Смотри, вот они. Аддамс и Рейнхардт. Какая пара… — Они будто из другого времени, — отозвался другой голос. — Мрачные, прекрасные. — Холод и пламя. Эти шёпоты пронзали воздух, а в другом конце зала Энид зыркала, не мигая. Бруно что-то говорил ей на ухо, но она не слушала. Глаза цеплялись за Анну, за то, как та чуть склонилась к Уэнс, что-то тихо говоря, и за то, как Уэнс чуть усмехнулась — редкое, почти интимное движение. Ревность разрывала её изнутри, словно когти под кожей. Прошёл час. На часах — 21:34. Музыка стихла, словно её кто-то резко перерезал. Свет сфокусировался на сцене. На подиум вышла мисс Капри — в своём неизменном строгом платье, но с блеском в глазах, который означал только одно: сейчас она что-то устроит. — Сегодня, — начала она, взяв микрофон, — я стала свидетелем чуда. Гул в зале стих. — Чуда, которое не могло оставить равнодушным ни одно сердце. — Её голос стал мягче. — Сегодня утром я услышала дуэт. Не просто музыку, а… живую историю. Две души, сплетающиеся воедино. Анна и Уэнс обменялись быстрым взглядом. Уэнс нахмурилась. — Не нравится мне этот пролог, — прошептала она. — Мне тоже, — тихо ответила Анна, прищуриваясь. — Эти две ученицы, — продолжала Капри, — сотворили то, что я не забуду никогда. Она сделала паузу и посмотрела прямо в их сторону. — И я знаю, что они не захотят этого делать снова… но, думаю, мы все можем уговорить их вместе, верно? Зал взорвался аплодисментами. Крики, свист, одобрительные возгласы. Капри улыбнулась ещё шире, поднимая руку. — Дамы и господа… Анна Рейнхардт и Уэнсдей Аддамс! Уэнс закатила глаза. — Прекрасно, — процедила она. — Публичная казнь. Анна тихо усмехнулась. — Я же говорила, что попса — не худшее, что может случиться. Аплодисменты не стихали. Толпа смотрела на них, жаждая повторения чуда о котором говорила преподавательница музыки. И обе сестры стояли — загнанные в свет прожекторов, не готовые, но уже обречённые. Зал гудел — словно сам воздух вибрировал от ожидания. На сцену, под чутким руководством старшекурсников, вынесли виолончель, стул и скрипку. Инструменты, ещё недавно хранившие тишину в аудитории музыки, теперь лежали под светом прожекторов, будто готовые к ритуалу. Анна и Уэнс стояли у колонны, неподвижные, словно застыли во времени. Все взгляды — на них. Давление толпы ощущалось кожей, словно сотня взглядов прожигала насквозь. — Серьёзно? — глухо выдохнула Уэнс, едва шевеля губами. — Похоже, да, — отозвалась Анна так же тихо, прищурившись. — Нас публично ведут на эшафот искусства. На сцене мисс Капри выглядела довольной. — Что, две прекрасные девушки, — протянула она с мягкой, но явной иронией, — не осмелятся сыграть то, что уже заворожило меня сегодня днём? В её голосе звучала насмешка, тщательно завёрнутая в улыбку. Анна скользнула взглядом по залу, потом наклонилась ближе к Уэнс. — Не поворачивай голову резко, но Энид сейчас буквально нас съедает глазами, — прошептала она с тенью усмешки. Уэнс молча вдохнула, сделала шаг вперёд. — Прекрасно, — прошептала она. — Пусть переварит. Анна выпрямилась, и прежде чем Уэнс успела что-то возразить, взяла её под руку — уверенно, почти галантно. Толпа взорвалась лёгким гулом. Многие ахнули, кто-то прыснул от восторга, а где-то сбоку Энид вспыхнула, будто пламя под кожей. То, как Анна и Уэнс шли через зал — грациозно, холодно, словно по зеркалу — было почти интимным в своей сдержанности. Они поднялись на сцену. Свет прожекторов выхватил их силуэты: бархатное платье, костюм с блеском цепочки, отражённые друг в друге тени. Обе повернулись к мисс Капри. Взгляд — ледяной, почти убийственный. Мисс Капри лишь улыбнулась шире: — Зал ваш, леди. Анна сделала шаг к микрофону. В зале мгновенно стихло всё — даже дыхание. Голос её был чётким, глубоким, с лёгким металлическим резонансом, словно она обращалась к суду, а не к толпе учеников: — Сегодня днём мисс Капри имела честь застать нас с Уэнсдей за игрой. К нашему, разумеется, глубочайшему сожалению. — По залу пробежался смешок. — И, как мы поняли, от этой участи нам уже не отвертеться. Так что, — она перевела взгляд на сестру, — остаётся надеяться, что вам понравится то, что вы услышите. Слова упали, как выстрел — спокойно, точно, красиво. Толпа ожила. Сначала приглушённые хлопки, потом свист, одобрительные возгласы, аплодисменты. Кто-то выкрикнул: — Давайте! — Сыграйте, нам! Уэнс посмотрела на Анну — коротко, оценивающе. Анна слегка наклонила голову, глаза блеснули в полумраке. И в этот миг между ними промелькнуло молчаливое согласие: раз уж обречены — пусть это будет красиво. Музыка ещё не началась. Но зал уже замер — заворожённый, ожидающий двух теней, которые вот-вот оживят ночь Зал Невермора погрузился в тревожную тишину. Сотни глаз следили за двумя тёмными фигурами, стоявшими под мягким светом люстр. Анна подняла скрипку. Её пальцы скользнули по дереву корпуса, нежно, как будто касались живого. Уэнсдей поправила виолончель, опустилась на стул — ткань платья, бархатная и густая, мягко разошлась по полу. Разрез на боку обнажил бледную ногу, освещённую тусклым светом — в ней не было ни вызова, ни позы, лишь холодная уверенность и странное достоинство, от которого зал будто сжался. Анна наклонилась ближе. Её дыхание коснулось щеки Уэнсдей. — Что играем? — прошептала она, губами почти не шевеля. — Fate of the Clockmaker. Eternal Eclipse. — ответ прозвучал глухо, будто откуда-то из глубины. — Прекрасно. — уголок губ Анны дрогнул. — И, сестрёнка, я хочу… отомстить Капри. Уэнс мельком глянула на неё — в её взгляде смешались вопрос и лёгкая искра интереса. Толпа стояла мертво, будто кто-то выключил дыхание в зале. Только пульсирующий свет свечей дрожал на их лицах, как на старинных портретах. Анна одним движением сорвала с себя обсидиановый кулон. Голубое пламя проскользнуло по её глазу — коротко, едва ощутимо, но этого хватило, чтобы воздух вокруг дрогнул. Мир словно стал плотнее. На мгновение всё пространство Невермора изменилось: звуки приглушились, лица в толпе будто растянулись тенью. А рядом со сценой появились два образа — не тела, не живые, а отголоски памяти, отражения того, что некогда было любовью. Парень и девушка. Он — в строгом костюме, с отголоском старинного выправленного мундира; она — в платье, полы которого растворялись дымом. Их сердца — словно тусклые отверстия света в груди, не кровь, а воспоминание о боли. Они стояли рядом, держась за руки, и в ответ на безмолвный взгляд Анны склонили головы. В её сознании — тонкий шепот, как дуновение холодного ветра: «Сыграйте свой последний танец, и я отпущу вас и ваши души из этого академического ада.» Души едва заметно кивнули. — Ну же, — голос мисс Капри резанул тишину. — Может, начнёте? Тишина уже… неловкая. Анна обернулась. Её улыбка была тонкой, как лезвие. — Да, мисс Капри. Одну минуту. Тени поднялись на сцену — их не все видели, но каждый ощутил, как в зале стало холоднее. Анна взмахнула рукой, из её пальцев пошла черная дымка. Свечи трепетнули, и казалось, будто свет теперь горит только для них двоих. Анна встала рядом с Уэнс, кивнула ей — и мир застыл. Фигуры теперь были видны всем. В зале покатился немой ужас. Первый аккорд виолончели пронзил воздух, тяжёлый, глубокий, будто шаг по скрипучим ступеням старого дома. Анна подняла смычок, и скрипка откликнулась резкой, чистой нотой. Музыка пошла волной — не дуэтом, а диалогом: боль и гордость, мрак и нежность. И тогда тени задвигались. Пара духов начала вальс. Необычно медленный, будто их шаги проходили сквозь воду. С каждым движением платье девушки рассыпалось облаками света, а фигура юноши отбрасывала длинную, неестественно вытянутую тень. Каждое их касание — дрожь по воздуху. Каждый поворот — звон невидимых часов, отсчитывающих последние мгновения их существования. Толпа не шевелилась. Некоторые студенты побледнели, кто-то закрыл рот руками. Йоко тихо выдохнула: — Это… духи. Она показала духов. Бьянка смотрела, не мигая, словно зачарованная. А на заднем ряду Уимс застыла, в глазах её впервые проскользнуло не раздражение, а ужас. Она знала эти лица. Джон и Мэри Ковальски. Те самые, кто погиб в выпускной ночь сорок лет назад. Кровавый след их гибели был стёрт из истории школы, но не из памяти Уимс. Мисс Капри стояла белая как полотно. Губы дрожали, пальцы цепляли подол юбки. Её глаза метнулись к Анне — и встретились с ледяным взглядом некромантки. Тот был тих, но в нём звучало одно: не стоило. Музыка росла, как буря. Смычки мелькали, как клинки. Уэнс, вся собранная, чувствовала вибрацию каждой ноты внутри себя — и впервые за долгое время ощущала восторг. Настоящий, дикий, искренний. Сцена была идеальна в своей мрачности: две чёрные фигуры, две сестры — и две души, танцующие свой последний вальс. Тени начали растворяться. Они танцевали всё быстрее, всё ярче, пока их тела не вспыхнули мягким голубым светом и не исчезли, словно свечи, задувшие сами себя. Последняя нота пронзила воздух, застыла, будто колокольный звон в пустом храме — и стихла. Тишина упала, как пелена. Никто не двигался. Никто не дышал. Капри медленно опустила руки. Уимс перевела взгляд с теней сцены на Анну — и в этом взгляде было всё: гнев, страх, и безмолвное уважение. Анна выдохнула, опуская скрипку. На её лице не дрогнуло ни одной мышцы. — Думаю, теперь бал действительно можно считать открытым, — сказала она ровно. Рядом Уэнс, сидя с виолончелью, позволила себе маленькую улыбку — мрачную, холодную, почти безумную от восторга. Она наслаждалась всем этим — тьмой, зрелищем, ужасом в чужих глазах. Толпа медленно пришла в себя. Кто-то неловко хлопнул, потом второй, и вскоре аплодисменты переросли в оглушительный гул — но в их звуке чувствовался не восторг, а боязливое восхищение. Две мрачные фигуры на сцене — Анна и Уэнс — переиграли весь зал, и даже мёртвые, казалось, аплодировали им из-за завесы. Анна медленно опустила скрипку, позволив последнему вибрирующему звуку раствориться в воздухе. Тишина, сперва напряжённая, стала наполняться — шорохом дыхания, едва слышными вздохами. Она спокойно надела обратно свой обсидиановый кулон, словно замыкая невидимый круг, и лишь после этого распрямилась. Уэнсдей, до сих пор сидевшая неподвижно за виолончелью, поднялась. Свет падал на неё сверху — бархат её платья поглощал золото люстр, и лишь кожа, бледная, почти фарфоровая, отражала этот свет, будто сама становилась его источником. Уимс стояла неподвижно у сцены — лицо бледное, напряжённое, как у человека, который одновременно пережил и катарсис, и воспоминание, от которого невозможно оправиться. В толпе постепенно начались безумно громкие аплодисменты. Сначала робкие, словно люди боялись нарушить магию происходящего, потом — громче, восторженнее, со всхлипами и перешёптыванием. Уэнс и Анна стояли, не шелохнувшись, наблюдая, как волна восхищения накрывает зал. Где-то справа от сцены, среди студентов, слышались сдержанные возгласы: — Это было невероятно… — Это просто… безумно мрачно и невероятно. Бьянка, Йоко, Энид и Бруно переглядывались. Йоко выдохнула: — Уэнс и Анна… как… как… это вообще возможно. Как она смогла показать нам духов. Бьянка кивнула, не сводя взгляда. А Энид… Энид застыла, сердце её сжалось. Глаза бегали между Анной и Уэнсдей, которые держались за руки, их силуэты на сцене казались почти единым целым. Что-то кололо изнутри, неприятно и остро. Даже не смотря на всю мрачность и ужас их выступления. Анна, словно ничего этого не замечая, повернулась к Уэнс и мягко подала ей руку — уверенно, почти по-аристократически. Уэнс, не отводя взгляда, положила свою ладонь в её руку. Обе синхронно склонились в поклоне. Толпа взорвалась овацией. Уэнс, чуть повернув голову к сестре, произнесла тихо, едва шевеля губами, чтобы никто не услышал: — Это была самая прекрасная месть. — В стиле нашей семейки, — так же шепотом ответила Анна, уголком губ улыбнувшись. Музыка, смех, шёпоты — всё вернулось в зал. Но пространство вокруг них оставалось неподвижным. Две фигуры в черном, как вырезанные из сумерек, начали спускаться со сцены, пробираясь сквозь толпу, на которую ложился лёгкий холод от их присутствия. Они подошли к Уимс и мисс Капри. Анна первой заговорила, её голос звучал вежливо, мягко, но под поверхностью чувствовалось ледяное лезвие. — Простите, мисс Капри, если мы вас напугали. Впредь — выбирайте жертв попроще. Капри побледнела. Слова застряли у неё в горле. Уимс же, к удивлению обеих сестёр, выдохнула медленно и ответила спокойно: — Благодарю, мисс Рейнхардт. Вы… дали возможность увидеть их в последний раз. Только прошу… впредь не делайте этого. Такие воспоминания слишком тяжелы даже для тех, кто привык к мраку. Уэнс посмотрела на директрису с лёгкой тенью уважения. — Простите, мисс Уимс, — произнесла она холодно, но честно. — Но не стоило нас испытывать таким образом. Можно было просто попросить. Мы бы сыграли. Мисс Капри сглотнула. — Возможно… я заслужила это, — прошептала она, чуть наклоняя голову. — Моё поведение… было неуместным. Простите меня — обе. В воздухе повисла короткая пауза. Тишина, затем лёгкое движение, почти вежливый кивок — обмен любезностями, как между соперниками, которые признают силу друг друга. Спустя несколько минут мисс Капри и Уимс поднялись на сцену. И уже другим, твердым, ровным голосом Уимс произнесла: — Благодарим Анну Рейнхардт и Уэнсдей Аддамс за… их выдающееся исполнение. За ту атмосферу, которую они создали на сцене. Зал ответил им стоячими аплодисментами. Анна и Уэнс не улыбнулись — только коротко кивнули. Потом они отошли — в самый тёмный угол зала, туда, где мерцал слабый свет гирлянд и пахло свечным воском. Две мрачные фигуры стояли рядом, уединившись, словно тьма вокруг принадлежала только им. Анна первой взяла бокал с чем-то темным, почти чёрным, вторая — Уэнс — повторила её движение. Обе пили молча, с той безмятежностью, что граничит с вызовом. Они обменялись взглядами, и в этом взгляде было больше понимания, чем в сотнях слов. На другом конце зала компания Энид всё ещё обсуждала их. Йоко, сощурившись, сказала с лёгкой усмешкой: — Эти двое созданы для сцены… и друг для друга. — Согласна, — откликнулась Бьянка, хмыкнув. — Это было… мощно. Почти слишком. Энид резко отвернулась. Где-то внутри всё сжалось, в груди будто холодная волна. Она пыталась отмахнуться от этого чувства — ревности, страха, и того непрошеного осознания, что Уэнсдей выглядела счастливой, стоя рядом не с ней. Музыка снова заиграла, но для некоторых этот бал уже навсегда запомнится не блеском огней — а вальсом теней, который затмил весь праздник. Бал продолжил жить своей безумной жизнью. Гирлянды уже светили мягче — часть лампочек погасла, но никто не замечал. По углам — танцы, смех, пьяные признания, поцелуи. Запах алкоголя, духов и расплавленного воска висел в воздухе. Анна и Уэнс стояли чуть в стороне, всё так же вместе, неподвижные, как вырезанные из темного стекла. К ним подходили студенты — кто с восхищением, кто со смущённой робостью. — Это было… невероятно, — сказала одна старшекурсница, теребя кулон на шее. — Вы просто… я не знаю, как сказать. Вы сделали бал особенным. — И немного страшным, — добавил парень позади неё, смеясь. — Но это комплимент, если что! Анна едва улыбнулась. — Страх — тоже форма красоты, — ответила она спокойно. Уэнс лишь кивнула: — Приятно, что кто-то это заметил. Пара студентов засмеялась и отошла, перешептываясь между собой. Они явно говорили о них двоих — о том, какие они вместе сильные, редкие, словно из другой эпохи. Музыка сменилась, зазвучал быстрый бит — та же попса, под которую танцевали уже неуклюже. Кто-то пролил напиток, кто-то споткнулся о каблук. Смех, визги, вспышки телефонов. Бал превращался в хаотичный карнавал юности, но две мрачные фигуры оставались вне этого хаоса. Тем временем Энид, Йоко и Бьянка выскользнули из зала. Коридор, ведущий к зоне с вешалками, был полон полутеней. Где-то далеко звучала музыка, приглушённая и глухая — будто они спустились под воду. Йоко первой нарушила тишину: — Знаете, я не могу перестать думать, какие они крутые. — Кто? — буркнула Энид, уже заранее зная ответ. — Уэнс и Анна, конечно, — Йоко закатила глаза. — Это же… идеальный дуэт. Бьянка подхватила: — Не просто дуэт. Ты видела, как они смотрят друг на друга? Как будто у них своя частота. Ничего лишнего. Один взгляд — и всё. Энид резко повернулась к ней: — Они просто… играли вместе. Это не значит, что они пара. — Ну не знаю, — протянула Йоко, задумчиво. — Во-первых, они живут одинаковым ритмом — одно дыхание, один взгляд, даже походка синхронная. Во-вторых — всё время вместе, вообще неразлучны. И в-третьих… — Йоко ухмыльнулась, — когда Уэнс играет с кем-то, она не смотрит так. А сегодня — смотрела. Энид стиснула зубы, пытаясь не выдать, как кольнуло внутри. — Может, просто уважение к таланту, — пробормотала она, пряча руки в карманы. — Конечно, — усмехнулась Бьянка. — Только уважение обычно не выражается в том, чтобы стоять плечом к плечу и смотреть, как будто остался один мир на двоих. Йоко покачала головой: — Слушай, Энид, чего ты так печешься? Какая тебе разница, с кем она встречается и вообще встречается ли? Энид вспыхнула, слова вырвались прежде, чем она успела подумать: — Потому что у меня отобрали лучшую подругу и соседку, вот почему! Йоко с Бьянкой переглянулись. На лице Йоко мелькнула полуулыбка. — “Подругу”? — тихо повторила она. — Хм. Бьянка поджала губы, но в голосе слышалось весёлое ехидство: — Дружеская ревность, конечно… Она на секунду замолчала, глядя на Энид внимательнее. — Хотя, если честно, выглядит не совсем как дружеская. Энид напряглась. — Что ты имеешь в виду? — Ничего, — сказала Бьянка, подняв руки. — Просто наблюдение. Повисла тишина. Музыка из зала доносилась приглушённо, как пульс. Йоко медленно выдохнула, посмотрела на часы. — Уже двадцать три без десяти, — сказала она. — Пошли обратно, а то пропустим финал. Бьянка усмехнулась, накидывая на плечи куртку: — Может, к тому времени Уэнс и Анна уже окончательно украдут шоу. Энид ничего не ответила. Она смотрела в пол, и внутри всё бурлило — смесь гнева, ревности и какой-то почти физической боли, будто кто-то вырвал из груди часть её самой. Толпа уже гудела — музыка била по ушам, свет мигал, лица смешивались в хоровод огней и смеха. Когда Энид с Йоко и Бьянкой вернулись в зал, воздух был густой — сладкий от напитков, горячий от танцев и шёпотов. Взгляд Энид скользнул по залу, и тут же остановился — Уэнс и Анна стояли в стороне у колонны. Черное бархатное платье, тёмный костюм с серебряной цепочкой, две тени среди света — спокойные, собранные, в своём мире. Они разговаривали тихо, будто бал был где-то далеко, не здесь. У Анны лёгкая, почти невидимая улыбка, у Уэнс — задумчивость в глазах. И вдруг — резкий, болезненный свист микрофона, будто нож по стеклу. Толпа вздрогнула, кто-то прикрыл уши. На сцену, едва удерживаясь на ногах, взобрался Бруно. Рубашка расстёгнута почти до груди, глаза мутные, шаги неровные. Он схватил микрофон, громко выдохнул в него — свист снова ударил по ушам. — Всем… всем-всем привет! — протянул он, заплетаясь. — Вы все такие… такие… классные! Толпа загоготала. Кто-то свистнул, кто-то закричал: “Да слазь уже, клоун!”. Но Бруно не сдавался. Он поднял руку, покачиваясь: — А вот… а вот Энид… она не просто классная. Она — моя! Хихиканье, одобрительные возгласы, кто-то даже хлопнул. А у Энид похолодело внутри. Она стояла у края зала, скрестив руки, щеки пылали — от стыда, не от радости. — О, чудесно, — буркнула Йоко, закатывая глаза. — Бал года, и звезда сцены — пьяный идиот. — Твоя “половинка”, — хмыкнула Бьянка. На другом конце зала Уэнс побледнела. Её пальцы сжались на бокале, взгляд заострился, дыхание стало короче. В груди что-то резко оборвалось. Словно кто-то выдернул нить, на которой держался весь её хрупкий самообман и попытки удержать боль внутри. Она медленно повернулась к Анне. Взгляд — раненый, открытый, без привычной маски. Анна всё поняла мгновенно. Не говоря ни слова, мягко обняла её за плечи, чуть притянув ближе. — Дыши, — шепнула она тихо. — Не дай ему победить. К ним подошли Пагсли и Агнес, пробираясь через толпу. — Что за цирк? — недовольно пробормотала Агнес, указывая на сцену. Пагсли криво усмехнулся: — Цирк с дешёвым фокусником. И явно не в трезвом виде. Анна хмыкнула, голос её был холоден: — Недалеко ушёл от танцующих малолеток. Только те хотя бы знали, когда остановиться. — А как она вообще выбрала этого мерзкого типа? — нахмурился Пагсли, глядя на Энид, которая вжалась в себя у стены. — Почему “мерзкий”? — спросила Уэнс сдержанно, не сводя взгляда со сцены. Пагсли покосился на сестру, потом понизил голос: — Минут сорок назад видел его за библиотекой. Зажимался с какой-то волчицей. Точно не Энид. Уэнс резко повернулась к нему: — Точно? — Палец на отсечение, — кивнул он. Агнес добавила: — Подтверждаю. Мы вместе шли — я каблуки меняла. И это точно не Энид. Молчание. Анна и Уэнс переглянулись — коротко, понимая без слов. Уэнс едва не шагнула вперёд, но Анна остановила — лёгкое движение руки. — Доказательства, — прошептала она. — Пока нет — молчи. — Он — лжец, — процедила Уэнс. — Идиот, — поправила Анна. — А таких лучше ломать фактами, не эмоциями. На сцене Бруно продолжал свою пьяную тираду: — Я… я вот что скажу! Энид — свет моей жизни! Понимаете? Свет! Толпа захохотала, кто-то свистнул. Бьянка прыснула, Йоко закрыла лицо руками, смеясь. — Боже, — прошептала Йоко, — его же потом разнесут на мемы. А сама Энид стояла каменная. Её сердце колотилось, словно в клетке, каждая фраза Бруно била по нервам. Она чувствовала себя унизительно, отвратительно. Как будто кто-то взял и выставил её чувства напоказ, размазал их по залу. Когда Бруно, наконец, закончил свою “речь”, он спустился со сцены, шатаясь, и направился к Энид. Толпа разошлась, давая ему дорогу. — И теперь… доказательство любви! — выкрикнул он, смеясь, и схватил Энид за плечи, прижав к себе. — Бруно, не надо, — выдохнула она, но тот уже впалился в её губы. Музыка снова ударила по залу, бит расколол тишину, смех и аплодисменты заглушили протест Энид. А где-то у стены, в тени, Уэнс медленно отвела взгляд. Лицо — бледное, губы дрожат, но ни звука. Анна рядом только сжала её плечо чуть крепче. — Видишь, — сказала она тихо, почти без эмоций, — некоторые балы кончаются не вальсом, а расплатой. И где-то в её голосе прозвучало обещание. Холодное, уверенное — как тень над светом прожекторов. Бал медленно перетёк в следующую фазу — свет приглушили, прожекторы сменили яркий белый на мягкий, золотисто-медный, и зал погрузился в густое томление, будто само время решило замедлиться. Из динамиков потянулись первые, лениво-элегантные ноты Lana Del Rey — “Salvatore”. Голос певицы расплылся по залу, в каждой вибрации — ностальгия, сладкая и болезненная. Пары начали стекаться на танцпол: кто-то держался за руки, кто-то просто прижимался, кто-то, смеясь, спотыкался о собственные ноги. А Уэнсдей стояла в тени, обессиленная, с глазами, в которых больше не было огня — только усталость и боль. Анна посмотрела на неё долго, пристально. Всё вокруг — яркое, шумное, бесполезное. И только её сестра, вся в черном бархате, с разметавшимися прядями, выглядела как нечто хрупкое, потерянное и в то же время — до одури живое. Анна медленно шагнула к ней. — Пойдём, — сказала она тихо, протягивая руку. Голос — мягкий, но уверенный, без просьбы. — Не хочу, — едва выдохнула Уэнс. Анна чуть наклонилась, почти касаясь губами её уха, голос стал шелковым, чуть насмешливым: — Нужно, чтобы этот недо-бал закончился во всех глазах красиво. И местами больно, возможно. И, как всегда, за красоту отвечаем мы. Пауза. — И, — она опустила голос до шёпота, — надо довести твою волчицу до точки кипения. По плану. Уэнс встретила её взгляд. В нём ещё оставалась боль, но уже — искра. Она медленно вложила ладонь в руку Анны. — Тогда веди, — коротко сказала она. Анна галантно поклонилась и, сдержанно улыбнувшись, повела Уэнс на танцпол. Толпа сама расступилась, словно почувствовав, что сейчас начнётся нечто иное. В ту же секунду, когда их руки сомкнулись, музыка словно подчинилась им. Анна повела, точно, уверенно, будто вымеряя каждое движение. Её пальцы на талии Уэнс были лёгкими, но твёрдыми — уверенность хищника, скрытая в изяществе. А Уэнс… Она плыла. Бархатное платье мягко расходилось в стороны, разрез оголял ногу, едва касаясь пола — всё движение было живой линией, холодной и прекрасной, как клинок. Каждый шаг, каждый поворот — словно реплика в диалоге без слов. Сестры двигались в идеальной симфонии, их фигуры чертили по мраморному полу узоры теней, и весь зал застыл, глядя, как мрак становится искусством. Кто-то шепнул сбоку: — Вот как нужно любить — чтобы быть такими же. Эта фраза, будто выстрел, ударила прямо в сердце Энид, которая стояла у стены, всё ещё униженная поцелуем пьяного Бруно. Тот, едва держась на ногах, пытался схватить стакан со стола, а её глаза — блестели злостью и болью. Она не могла оторвать взгляд от Уэнс. От того, как её сестра вращала Уэнс, как та смотрела на неё — спокойно, холодно, словно мир вокруг вообще не существовал. Всё пространство принадлежало им. И никому больше. Музыка плавно сходила на нет, песня затихала на последней, вытянутой ноте, а две чёрные фигуры, словно тени из сна, остановились в центре зала. Анна первой отпустила руку Уэнс, и обе синхронно сделали глубокий поклон друг-другу. Тишина — секунда, две — и зал взорвался аплодисментами. Кто-то свистел, кто-то хлопал стоя. — Боже, какие они… — — Это было… идеально… — — Просто ведьмы! А Энид, стоя в толпе, чувствовала, как её собственное сердце горит. Она не могла решить, от чего именно: от стыда, от ревности — или от того, что Уэнс, её Уэнс, никогда не выглядела настолько живой.