The dark shadow…

Комната гудела смехом, шелестом ткани и запахом духов. На кровати — гора платьев, блестящие туфли, ленточки, флаконы с лаком. Бьянка сидела на подоконнике, перебирая украшения; Йоко растянулась на кровати, лениво листая журнал; Давина крутилась у зеркала с лентой в руках. А в центре этого вихря стояла Энид, в очередном платье — перламутровом, с мерцающими вставками, которое отражало свет так, будто на ней играла луна. — Ну? — спросила она, разворачиваясь. — Как вам? — Вау, — присвистнула Йоко. — Это уже не просто бал, это второе пришествие гламура. Бьянка прищурилась: — Лучше предыдущего. Хотя… то голубое подчёркивало цвет глаз. — А это подчёркивает, — добавила Давина, — что ты хочешь кого-то впечатлить. — Кого-то? — хмыкнула Йоко. — Полагаю, чёрные и обсидиановые оттенки тебя теперь привлекают? Энид бросила на неё взгляд — острый, но с усмешкой. — Просто хочу, чтобы Уэнсдей хоть раз оценила мои усилия. Пауза. — И, может, чтобы её Анна поперхнулась своим сарказмом. — Оу, — протянула Йоко, — начинается межличностная драма века. — Это не драма, — отмахнулась Энид. — Это мотивация. Смех снова наполнил комнату. Прошло сорок минут примерок, обсуждений, крутящихся юбок и реплик вроде «это слишком невинно» и «это больше похоже на костюм феи из ужасов». Когда шум наконец стал стихать, дверь вдруг щёлкнула. — Надеюсь, вы хотя бы не взорвали мою половину комнаты, — сухо произнёс знакомый голос. Все разом обернулись. Уэнсдей стояла на пороге — в своём неизменном чёрном платье, с аккуратной косой и усталым, но внимательным взглядом. Она коротко кивнула в знак приветствия и прошла к столу, аккуратно доставая из сумки книги и тетради. Молчание опустилось мгновенно. Даже Йоко прикусила язык. — Эм… Уэнс, — нерешительно заговорила Давина, — как ты себя чувствуешь? После той… аллергической атаки. — В порядке, — ответила Уэнсдей ровно, не поднимая взгляда. — Моё тело не имеет привычки умирать без разрешения. Бьянка прыснула, но быстро осеклась под взглядом. — Серьёзно, — вмешалась Йоко, — как твоя подруга смогла сварить что-то, что тебя спасло? Это ведь не просто отвар. — Не просто, — кивнула Уэнсдей. — Это смесь алхимии и некроалхимии. Мы сейчас проходим этот курс — для ясновидящих, медиумов и некромантов. Она чуть повернулась к ним: — Анна знает эту науку с детства. У неё в комнате — целая библиотека. Она учится, анализирует, экспериментирует. — На себе, — добавила она спокойно. — Левая рука у неё вся в шрамах. — Что?! — Давина чуть не выронила ленту. — Она проверяет собственные зелья на себе, — продолжила Уэнсдей так, будто говорила о погоде. — Или на животных, которых не удалось воскресить. Некроалхимия частично пролетает и на обычных уроках алхимии, но… она пошла дальше. Любая сила может дать сбой — Анна старается понять, как не допустить этого. — Это… безумие, — пробормотала Йоко. — Или преданность своему делу, — спокойно поправила Уэнсдей. — Иногда разница тоньше лезвия скальпеля. — Ты так говоришь, будто восхищаешься ею, — тихо сказала Энид. — Возможно, — кивнула Уэнсдей. — Она уже второй раз спасает мне жизнь. Думаю, это заслуживает определённого уважения. Тишина. Энид отвернулась к зеркалу, чувствуя, как внутри всё сжимается от противоречий — злость, благодарность, ревность, непонимание. — Очаровательно, — выдохнула она. — Идеальная история — “спасла, воскресила, теперь героиня”. — А ты предпочла бы, чтобы я умерла? — холодно спросила Уэнсдей. Энид не ответила. И тут — удар по стеклу. Окно дрогнуло. Через створку влетел Морг — тяжёлый, чёрный, с блеском на перьях. Он приземлился прямо на край стола, сбросив две красные розы. На лапке — записка. Уэнсдей сняла её, пробежала глазами и слегка усмехнулась: — Конечно. Она. Йоко подалась вперёд: — И? Что написано? — “С похоронами тебя, дорогая.” — ровно произнесла Уэнсдей. Бьянка прыснула в ладонь. Давина округлила глаза. — Это что, шутка?! — Именно, — спокойно сказала Уэнсдей. — У Анны всегда был утончённый сарказм. Она достала перо, быстро написала ответ и, прежде чем прикрепить записку к лапке Морга, прочла вслух: — “Я хотя бы не умерла и не провела пять лет в небытии.” Йоко захлопала глазами. — Прекрасно. У вас роман, построенный на взаимных угрозах смерти. — Скорее, дружба, закалённая трупными испарениями, — уточнила Уэнсдей, привязывая бумагу. Морг коротко каркнул, оглядев комнату, вылетел обратно в ночь. Энид не выдержала: — Что вообще между вами происходит?! — Ничего, — спокойно ответила Уэнсдей, убирая перо. — Просто привычная форма общения. — Привычная?! Она шлёт тебе похоронные розы! — Зато живые, — ответила Уэнсдей с сухой усмешкой. — В этом весь смысл. — Ты ненормальная, — прошептала Энид, чувствуя, как в груди всё сжимается от чего-то горячего, жгучего. — Вероятно, — согласилась Уэнсдей. — Но в отличие от большинства, я этим горжусь. Йоко переглянулась с Бьянкой, потом шепнула: — Кажется, на балу будет не просто танцы, а социальное самоубийство для кого-то из них. — Угу, — кивнула Бьянка, глядя на Энид, которая стояла перед зеркалом и молча смотрела в отражение. В её взгляде пульсировало что-то, чего никто не хотел называть. Прошло уже больше часа. Комната всё ещё кипела разговорами, шелестом ткани и вспышками смеха. Энид никак не могла определиться с платьем: то одно слишком простое, то другое — “чересчур невинное для бала, где будет половина школы”. — Вот это! — Давина схватила платье цвета морской волны. — Оно подчёркивает глаза, фигуру и говорит “я — королева танцпола, но со вкусом”. — М-м, — протянула Йоко, крутя в руках ободок с кристаллами. — Говорит скорее “я отобрала гардероб у сирены”. Бьянка рассмеялась: — Неважно, зато эффектно. Энид стояла перед зеркалом, в очередном наряде — с серебряной нитью на поясе. — А вот это? — спросила она, разворачиваясь. — Норм? — Слишком блестит, — отозвалась Йоко. — Ты засветишь весь зал, а может, и директорат. Все засмеялись, кроме Уэнсдей. Та сидела за столом, по-прежнему в своём чёрном платье, и молча делала вид, что занята конспектом. Перо двигалось ровно, но взгляд был колючим. Каждая новая фраза про “платья”, “туфли”, “блеск” заставляла её сжимать губы чуть сильнее. Бьянка заметила. — Уэнс, тебе бы сменить декорации, — сказала она. — Рядом с этим розовым бедняжке черноте тесно. — Моё настроение адаптируется, — отозвалась Уэнсдей сухо, не отрываясь от страницы. — В отличие от вашей координации. Йоко прыснула. — Ну, хоть не убила никого за последний час — уже прогресс. Прошло ещё полчаса. Разговоры перетекали от тканей к прическам, потом к планам на бал. И тут Энид, не выдержав, резко обернулась: — Уэнс, а ты с кем пойдёшь на бал? Тишина. Перо замерло. Бьянка подняла голову, Йоко приподняла бровь. — Я не пойду, — ответила Уэнсдей спокойно. — Что? — переспросила Давина. — Но это обязательное мероприятие! — Меня не волнует, — коротко бросила Уэнсдей. — Я предпочитаю проводить вечера в компании книг и саркофагов. Они не наступают на ноги. Бьянка скрестила руки. — Преподаватели будут проверять комнаты. Если ты не появишься, директор Уимс лично вытянет тебя за косы. Уэнсдей вздохнула. — Очаровательно. Значит, я пойду. С лицом человека, совершающего общественное самопожертвование. Энид слабо улыбнулась, но внутри — укол. Зачем я стараюсь, если ей всё равно? Мысль пронзила, как игла. Но Бьянка, не заметив её взгляда, продолжила: — Вот и отлично. И, кстати, тебе не помешает новое платье. Хотя бы серое. — Серое — это для тех, кто боится выглядеть мёртвым, — отозвалась Уэнсдей. — Я этот этап переросла. Йоко прыснула от смеха, а Энид опустила глаза, делая вид, что поправляет подол. Полчаса спустя болтовня снова набрала обороты — обсуждали макияж, причёски, музыку, уже не понятно в который раз. И вдруг — ровный стук в дверь. Три чётких удара. Уэнсдей поднялась, молча подошла и открыла. На пороге стояла Анна. Волосы — чуть растрёпанные, плащ осыпан мелкими каплями дождя. Взгляд — внимательный, холодноватый. — Добрый вечер, — произнесла она ровно, скользнув глазами по комнате. — Вижу, у вас тут... розовая резня. Йоко прыснула: — А что, через окно не захотелось влететь, как в прошлый раз? — Погода нелётная, — ответила Анна. — Пришлось топать на своих двоих. Она сделала пару шагов внутрь. Комната словно потемнела — контраст её чёрного плаща с розовыми стенами был почти комичен. — Слишком... сахарно, — заметила она, глядя вокруг. — Я чувствую, как у меня начинается кариес от одного взгляда. — Согласна, — сухо отозвалась Уэнсдей, кивая. Бьянка и Йоко переглянулись — синхронно, как актрисы на реплике. Энид скрестила руки, взгляд — острый, почти хищный. Анна усмехнулась: — Кстати, о шутках. Я рада, что тебе понравились розы. Хоть кто-то в этом здании ценит качественный сарказм. Уэнсдей едва заметно улыбнулась: — Это была достойная шутка. Особенно после твоего прошлого “зелья”. — Я стараюсь поддерживать репутацию, — ответила Анна, склонив голову. — Так что тебе нужно? — спросила Уэнсдей. Анна хлопнула себя по карманам, нахмурилась. — Мой дневник. Маленький, в чёрном переплёте. Кажется, я оставила его у тебя, когда приносила конспекты. Уэнсдей потянулась к своей сумке, полистала тетради. — Нашла. — Она протянула ей тонкую книжицу, исписанную мелким, ровным почерком. Анна взяла, благодарно кивнув. — Благодарю. Без него мой вечер был бы безнадёжно скучен. Йоко не удержалась: — Что, собираешься записывать рецепты новых ядов? — Почти, — спокойно ответила Анна. — Но там немного больше поэзии, чем цианида. Она уже повернулась к двери, когда Уэнсдей прищурилась: — А зачем тебе дневник прямо сейчас? Могла бы забрать утром. Анна обернулась, на лице мелькнула тень улыбки. — В моей башне живёт дух. Очень требовательный. Сегодня он оценил мои стихи и потребовал продолжения. — Дух с литературными вкусами, — произнесла Уэнсдей. — Типично для тебя. — Знаю, — ответила Анна, чуть кивнув. — Воспитываю привидение эстетически. Она шагнула к двери. — Ну, дамы, удачи вам на балу. Постарайтесь не утонуть в блёстках. — Постараемся, — бросила Йоко. Анна коротко махнула рукой, глядя на Уэнсдей: — Увидимся завтра, не погибай без присмотра. — Не обещаю, — спокойно ответила та. Анна вышла, дверь мягко закрылась. Молчание. Йоко первой заговорила: — И это, дети мои, называется элегантный вход и выход. Бьянка хмыкнула: — Да, будто тень прошла. Энид стояла у зеркала, губы сжаты, взгляд в отражении — острый, как лезвие. — Да уж, — прошептала она. — Тень. Но почему же от неё так холодно?

***

Комната вновь наполнилась звуками — шелест ткани, тихие фразы, стук ногтей по зеркалу. Анна ушла, но воздух всё ещё казался плотным, будто после грозы. Йоко растянулась на кровати, закинув руки за голову. — Вот она умеет появляться, конечно, — протянула она. — Ни звука, ни пафоса. Просто вошла, уронила пару фраз, и все — тишина. Бьянка усмехнулась: — И при этом никому не показалось, что она пришла не к Уэнс. — Потому что и правда пришла к ней, — заметила Давина. Энид резко повернулась: — Она пришла за дневником! Не придумывайте! Йоко приподняла бровь. — Да уж. Дневник. В девять вечера. Под дождём. Очень правдоподобно. — Может, у неё свои ритуалы, — отмахнулась Энид. — Или духи, которым срочно нужна поэзия. — Звучит как оправдание, — хмыкнула Йоко. Уэнсдей сидела за столом, делая вид, что пишет, но глаза скользили по отражению в зеркале — на Энид, на других, на розовый хаос вокруг. Наконец она тихо произнесла, не отрываясь от страницы: — Если вы закончите обсуждать мою знакомую, я могла бы вернуться к записям по некроалхимии. — Мы не обсуждаем, — возразила Бьянка. — Просто интересуемся. — Интерес — симптом скуки, — заметила Уэнсдей. — Особенно когда направлен не туда. Энид фыркнула. — Конечно, у тебя всегда всё сведётся к философии и трупам. — Зато стабильно, — парировала Уэнсдей. Йоко усмехнулась, а потом будто между делом спросила: — А у этой твоей Анны кто-то вообще есть? Ну, парень, девушка… кто-то? Уэнсдей медленно подняла взгляд. — Эту информацию, боюсь, лучше уточнять у неё самой. Я не веду чужие досье. — Просто спросила, — пожала плечами Йоко. — Чего интересуешься? — спокойно уточнила Уэнсдей. Йоко лениво потянулась, ухмыльнулась: — Да понравился её стиль. Холодный вайб, вот это “я могу воскресить тебя и убить в одно мгновение” — шикарно работает. Бьянка прыснула от смеха. — Ты безнадёжна. — Зато честная, — ответила Йоко. — Не то что некоторые. Энид резко подняла голову: — Это ты сейчас к кому? — К тебе, может быть, — протянула Йоко, нарочито невинно. — Ты же не признаешь, что ревнуешь. — Я не ревную! — вспыхнула Энид. — Конечно, — отозвалась Уэнсдей ледяным тоном, — поэтому ты третий час подбираешь платье, чтобы “просто затмить” человека, которого якобы не ревнуешь. Тишина. Бьянка кашлянула, Давина уткнулась в подушку, чтобы не рассмеяться. Энид побледнела, потом вспыхнула, как спичка: — Ты всегда так, да? Всегда должна всё разложить по полочкам, чтоб никому воздуха не осталось! — Воздух — переоценён, — спокойно ответила Уэнсдей. — Особенно когда в нём слишком много истерики. — Ты невозможная! — А ты предсказуемая, — парировала та. Йоко свистнула, как болельщица: — Раунд — за Уэнс! Бьянка сдержала смешок: — Нет, стоп, девочки, серьёзно. Ещё чуть-чуть — и придётся вызывать преподавателя по миротворчеству. Энид отступила, прикусив губу. — Знаешь, иногда я думаю, что тебе просто нравится видеть, как все вокруг теряют самообладание. — Иногда? — переспросила Уэнсдей, слегка приподняв бровь. — Ты недооцениваешь мое постоянство. Она снова вернулась к тетради, словно ничего не случилось. Перо заскребло по бумаге, комната притихла. Лишь тихое дыхание Энид, чуть учащённое, да смешок Йоко где-то сбоку. Бьянка перевела взгляд с одной на другую и покачала головой: — Бал ещё даже не начался, а напряжение уже можно резать ножом. — Главное, чтоб этим ножом не воспользовалась Уэнс, — заметила Йоко. — Хотя… кто знает. Уэнсдей, не поднимая глаз, сухо произнесла: — Если кто-то из вас решит проверить — я, разумеется, не возражаю. Когда стрелки часов подползли к полуночи, шум стих. Одна за другой девушки разошлись по комнатам: Йоко зевнула, пробормотав что-то вроде “если завтра меня не узнают — я буду винить глиттер”; Бьянка собрала украшения в коробку, бросив напоследок: — Не поругайтесь насмерть, я хочу увидеть вас обеих на балу живыми; Давина пожелала спокойной ночи и скрылась за дверью. Дверь щёлкнула. И комната, ещё недавно гудевшая от разговоров, погрузилась в полутьму и тишину. Розовый свет ночника мягко отражался от зеркала, создавая иллюзию заката, застывшего в воздухе. Энид плюхнулась на кровать, не раздеваясь, глядя в потолок. Ткань под ней чуть хрустнула — блёстки, ленты, следы сегодняшнего хаоса. — Ненормальные, — пробормотала она в пустоту, скорее себе. — Все. Абсолютно. Слёзы подступили внезапно — не бурей, а тихим, предательским комком. Она прикусила губу, но голос всё равно дрогнул. Сначала тихий вдох, потом короткий всхлип. И ещё. Нервы, натянутые целый вечер, наконец треснули. Из темноты у стола послышалось лёгкое движение. Перо остановилось. Тень шевельнулась. — Ты... плачешь? — голос Уэнсдей был тихим, почти осторожным. Энид сжалась, уткнувшись лицом в подушку. — Нет. — Голос глухой, надломленный. — Просто... устала. — Плач — нормальная реакция на перегрузку, — отметила Уэнсдей. — Даже если тебе трудно это признать. Тишина. Потом — шорох шагов. Лёгкий. Неслышный. И кровать чуть прогнулась — Уэнсдей села на край, сложив руки на коленях. Полумрак окутал их обеих. Только слабый свет снаружи, холодный и серебристый, падал полосой на пол. — Знаешь, — тихо сказала Энид, не поднимая головы, — иногда я просто... не понимаю тебя. — Это обоюдно, — ответила Уэнсдей. — Я стараюсь, правда. Я хочу... быть рядом, но рядом с тобой будто всегда кто-то ещё. Уэнсдей не сразу ответила. Сидела, неподвижная, с прямой спиной, но взгляд смягчился. — Я не выбираю, кто рядом, — произнесла она. — Люди просто появляются. Иногда — остаются. Энид фыркнула, вытирая щёку. — А иногда — заставляют других чувствовать себя лишними. — Если бы ты была лишней, — спокойно сказала Уэнсдей, — я бы попросила тебя уйти. — Прекрасно. — Горькая усмешка. — Как мило ты умеешь утешать. Пауза. Тишина между ними — густая, вязкая. Где-то за окном скрипнула ветка. — Энид, — тихо произнесла Уэнсдей. — Твоя эмоциональная привязанность не делает тебя слабой. Но ты не обязана доказывать свою значимость платьями или ревностью. — Это ты сейчас... извиняешься? — спросила Энид, вскинув глаза. — Нет, — сухо ответила Уэнсдей. — Просто анализирую. И всё же в её голосе было что-то другое — мягкость, редкая, почти неуловимая. Энид чуть усмехнулась сквозь остатки слёз. — Иногда мне кажется, ты и правда робот. — Ошибаешься, — ответила Уэнсдей. — Роботы не чувствуют раздражения. А я сейчас — определённо чувствую. — От меня? — От необходимости говорить о чувствах. Энид тихо рассмеялась — хрипло, устало, но искренне. — Всё равно спасибо. Что сидишь. — Просто не люблю, когда кто-то плачет рядом. Это портит акустику комнаты. — Конечно, — усмехнулась Энид. — Всё по-твоему. — Обычно так и выходит, — кивнула Уэнсдей. Пауза. Обе замолчали. Молчание больше не давило — наоборот, будто стало чем-то родным. Спустя минуту Энид зевнула, обняла подушку. — Если завтра я проснусь и ты опять будешь смотреть в окно как в могилу, — пробормотала она, — я сброшу на тебя одеяло. — Угроза принята, — отозвалась Уэнсдей. — Спокойной ночи, Энид. — Спокойной... — едва слышно. Уэнсдей осталась сидеть. Тихо. Смотрела на неё — в этой кромешной, почти уютной тьме. И впервые за долгое время ей стало по-настоящему... спокойно. Энид уснула быстро — словно кто-то выключил свет. Только дыхание, ровное, тихое, почти детское. В комнате — полумрак, еле слышный шум ветра за окном и слабое поскрипывание кроватных реек. Уэнсдей сидела в кресле у стола. Чернила на перо подсохли, мысли — нет. Она смотрела на соседку. Эта непостижимая смесь цвета и звука, жизни и раздражения. Невыносимо шумная, навязчивая, слишком яркая — и при этом единственная, чьё присутствие не хотелось вычеркнуть. “Почему именно она?” Мысль пришла тихо, как шаг в пустом коридоре. Она не ответила себе сразу — просто наблюдала, как полоска света с улицы мягко скользит по лицу Энид. Волосы — золотистое пятно на подушке, дыхание — тёплое, мирное. “Слишком живая. Слишком контрастная. И всё равно — мой порядок рушится вокруг неё.” Уэнсдей чуть наклонила голову, ощущая странную тяжесть в груди. Не боль, не тревогу. Что-то иное. Словно после долгого сна внутренние механизмы души начали издавать звук. “Любовь. Или химический сбой. В моём случае это, пожалуй, одно и то же.” Она позволила себе короткое, почти невидимое движение — взглядом проследить, как Энид, во сне, чуть морщится, потом вновь расслабляется. Что-то в этом было… непереносимо человеческим. — Безобразно, — шепнула Уэнсдей себе. — Как можно вызывать такую реакцию одним только существованием. Она медленно поднялась, подошла к кровати. Секунду стояла, глядя вниз — тень от её фигуры падала на одеяло, словно вторая, более холодная версия самой Энид. Пальцы дрогнули, но она остановила себя — привычным усилием воли. “Не смей. Не разрушай дистанцию. Это твоя защита.” Вместо этого она просто выдохнула. Медленно, почти незаметно. Потом отошла к своей кровати, села, сцепив руки на коленях. Мысли потекли — резкие, как клинки, но честные. “Она — хаос. Я — порядок. И всё же именно её присутствие делает хаос терпимым.” “Энид смотрит на меня так, будто видит не чудовище, а человека. Это опасно. Для неё — больше, чем для меня.” “И всё же... когда она рядом, мне не хочется тишины.” На лице мелькнула почти невидимая улыбка. Едва ощутимая, мгновенная — как отблеск света на лезвии ножа. Потом она выпрямилась, встряхнула плечами, возвращая себе привычную прямоту. “Хватит.” “У неё есть Бруно. И каким бы он ни был идиотом, он её выбор. Мой долг — уважать его. И не становиться ещё одним монстром, который забирает то, что ему не принадлежит.” Пауза. Долгая. Уэнсдей закрыла глаза. “Но если она когда-нибудь решит... Нет. Глупость.” Она коротко выдохнула, словно ставя мысленную точку. Повернула голову к столу, где среди конспектов лежала тетрадь. — Бал, — пробормотала она. — Чёртово массовое безумие с музыкой и фальшивыми улыбками. Внутри мелькнула мысль — точная, практичная, как всегда. “Надо предупредить Анну. Уимс не позволит нам спрятаться. Если не прийти — притащит за волосы.” Она тихо кивнула самой себе, уже собирая в голове план: утром зайти к Анне в башню, сказать прямо. Без эмоций, без тени того, что крутится сейчас внутри. И всё же, прежде чем лечь, Уэнсдей ещё раз взглянула на спящую Энид. Долго. Тихо. С тем редким выражением, которое никто, кроме ночи, никогда не увидит.