The dark shadow…

Прошла неделя. Невермор жил своей обычной, странно-величественной жизнью. Дни сменялись туманными вечерами, а слухи о загадочной новенькой — Анне Рейнхардт — всё ещё гуляли по коридорам, обрастая мрачными подробностями и полуправдой. Анна и Уэнсдей почти не расставались: фехтование, алхимия, прогулки, редкие разговоры о книгах и смерти — всё проходило с пугающей гармонией. Их дуэт стал привычным зрелищем, и каждый, кто видел их рядом, чувствовал лёгкое давление тьмы и интеллекта. После последней пары Уэнсдей коротко попрощалась с Анной у лестницы Башни Яго. — Завтра в восемь у нас анатомия, — сказала она, поправляя пуговицу на воротнике. — Буду вовремя, — ответила Анна, слегка наклоняя голову. — И, Уэнс, не забудь поспать хотя бы три часа. — Это было бы слишком банально, что бы мне об этом напоминать, — отозвалась Уэнсдей, но уголок её рта дрогнул. Когда она вошла в Офелию Холл, в комнате уже ждала Энид. Та сидела на кровати, коленки поджаты, а глаза полны внутреннего напряжения. — Мы можем поговорить? — голос Энид звучал неуверенно. — Разумеется, — холодно сказала Уэнсдей, снимая перчатки. — Ты выглядишь так, будто собираешься извиняться. Энид сглотнула. — Да. Наверное, должна. Я… была ужасной. — Она посмотрела вниз. — Просто я испугалась. Ты всё время с ней — с Анной. Ты улыбаешься рядом с ней, смеёшься. А со мной... ты просто терпишь. — Ты драматизируешь, — спокойно ответила Уэнсдей, но её взгляд смягчился. — Терплю я только уроки «этикета для одарённых». Тебя — нет. Энид подняла глаза, и в них блеснула надежда. — Значит, я тебе всё ещё… важна? — Я бы не тратила на тебя столько терпения, если бы ты не была, — сказала Уэнсдей и впервые позволила себе прикоснуться к плечу Энид. — Но теперь объясни: что с тобой происходит, когда ты видишь Анну? Энид вздрогнула. — Н-ничего. Просто… — она отвернулась. — Просто она… слишком идеальна. — И ты её ненавидишь за это? — Нет! — Энид вспыхнула. — Я… просто не понимаю, почему её появление заставляет меня чувствовать себя... бесполезной. Уэнсдей шагнула ближе, почти загнав Энид в угол между стеной и кроватью. — Это не бесполезность. Это ревность, — тихо сказала она. — Ты боишься, что тебя заменят. Что я выберу кого-то, кто не красит ногти в розовый и не нюхает ванильные свечи. Энид нервно рассмеялась. — Может быть. Я просто... не хочу потерять тебя. На секунду между ними повисло молчание. Уэнсдей смотрела на неё — и впервые за долгое время не как аналитик, а как человек. — Ты меня не потеряешь, — сказала она спокойно. — Если, конечно, не решишь снова швыряться подушками или орать в три часа ночи. Энид выдохнула, улыбнувшись сквозь слёзы. — Справедливо. Именно в этот момент дверь распахнулась. В комнату, пошатываясь, вошёл Бруно. Его глаза блестели, а запах дешёвого рома ударил в нос. — Эниииид! — протянул он, хватая девушку за плечи. — Вот ты где, солнце! Я скучал! Он наклонился и грубо попытался поцеловать её. Энид, ошеломлённая, попыталась вырваться. Уэнсдей, замерев, смотрела на эту картину с тем самым холодом, что предшествует шторму. Её руки сжались в кулаки. — Убери руки, — сказала она тихо, но так, что даже воздух застыл. Бруно, едва держась на ногах, рассмеялся. — О, да ладно, Аддамс, не будь занудой. Она же моя девчонка. Энид вырвалась, оттолкнув его. — Бруно, ты пьян! Уходи! — Да я просто… — начал он, но договорить не успел. Уэнсдей, холодно отвернувшись, схватила своё пальто и сказала: — Прекрасно. Теперь я понимаю, почему люди говорят, что алкоголь убивает не печень, а вкус к жизни. Она направилась к двери. — Уэнс, подожди! — крикнула Энид, но та не обернулась.

***

Коридоры Невермора были тихи. Шаги Уэнсдей звучали гулко, как метроном. Её путь привёл к Башне Яго. Дверь в комнату Анны была приоткрыта. Изнутри доносился тихий, почти мелодичный шёпот. — Нет, я понимаю, — говорила Анна кому-то невидимому. — Но если ты не дашь мне отпустить твою же душу, ты не сможешь обрести свой чёртов покой. …. Да, я позже вернусь. Обещаю. Уэнсдей тихо постучала. — Входи, — сказала Анна, надевая кулон, который мгновенно заставил тени в комнате стихнуть. — С тобой всё в порядке? — спросила она, заметив выражение лица Уэнсдей. — Нет, — коротко ответила та. — Я устала от идиотов, чувств и людских эмоций. Анна усмехнулась. — О, то есть обычный вечер? Уэнсдей опустилась на край стола. — Энид. — Она сделала паузу. — Она… вызывает во мне странные реакции. Раздражение, тревогу… и ещё кое-что, чего я не могу классифицировать. Анна слушала внимательно, не перебивая. — Я пыталась игнорировать это, — продолжила Уэнсдей. — Но сегодня поняла, что... мне важно, когда она улыбается. И больно, когда она смотрит не на меня. Анна чуть склонила голову. — Это называется привязанность. Или, если хочешь — эмоциональное самоубийство. Уэнсдей слабо усмехнулась. — Ты ужасно романтична для некроманта. — А ты слишком человек для Аддамс, — ответила Анна тихо. — И это неплохо. Между ними повисла тишина. Где-то за окном закаркал Морг, а луна медленно выползла из-за башен. Уэнсдей впервые позволила себе усталую, искреннюю улыбку. — Спасибо, Анна. За то, что слушаешь. Даже если я не заслуживаю этого. Анна кивнула. — Ты заслуживаешь всё, что не боишься потерять. Вечер накрыл Невермор тяжелым фиолетовым сумраком. Башни и шпили академии терялись в дымке, словно время само забыло, что нужно идти дальше. В комнате Анны царил мягкий полумрак. На столе горела единственная свеча, отбрасывая колеблющиеся тени на стены, заставленные книгами и артефактами. Анна молча слушала. Уэнсдей сидела в кресле напротив, скрестив руки на груди, но в её позе чувствовалось напряжение. — Это чувство просто поселилось в моей голове и не дает мне покоя, — начала она ровным голосом, но в нем звучала сталь. — А самое раздражающее, Бруно и его хамская натура. Когда он вошел сначала этот мерзкий запах дешёвого алкоголя, потом — он. Потом поцелуи, на которые Энид даже не успела среагировать. Она замолчала на миг. — И самое отвратительное в этом не он. А то, что мне было больно это видеть. Не из-за него, а из-за неё. Анна слушала, не перебивая. Морг сидел на спинке кресла, чуть наклонив голову, будто понимал каждое слово. — Значит, всё-таки больно, — тихо произнесла Анна. — Не удивительно. Ты наконец позволила себе почувствовать что-то, кроме сарказма и внутренней пустоты. — И вот результат, — ответила Уэнсдей, сдержанно, почти холодно. — Сарказм оказался надёжнее. Анна встала, подошла к ней и, не говоря ни слова, протянула руку. — Пошли. — Куда? — спросила Уэнсдей. — На кладбище. Самое подходящее место, чтобы вытряхнуть из себя всё лишнее. Возьмём Морга... и Вещь, если он не слишком занят подглядыванием. Словно услышав своё имя, Вещь вылез из тени на столе и нетерпеливо щёлкнул пальцами. Ночной воздух встретил их прохладой и запахом увядающей травы. Луна освещала дорожку, ведущую к старому кладбищу за стенами Невермора. Морг летел впереди, как чёрный проводник, время от времени оборачиваясь и каркая. Анна шла спокойно, уверенно, как будто каждый камень здесь знал её шаги. Уэнсдей молчала, только иногда поправляла прядь волос, которую ветер срывал на лицо. — Замерзла? — спросила Анна, заметив, как та поёжилась. — Едва ли, — ответила Уэнсдей. — Я Аддамс. Мы холод чувствуем скорее эстетически. Анна хмыкнула. — Да-да, конечно. А зубы у тебя стучат чисто из художественных соображений. Уэнс хотела что-то возразить, но не успела — Анна сняла с себя пиджак и накинула его на плечи сестре. — Не спорь, — сказала она твёрдо. — Я старшая, хотя и не по возрасту. — Он мне велик, — пробормотала Уэнсдей. — Сейчас этот пиджак тебе — в самый раз, — ответила Анна с мягкой улыбкой. Пиджак действительно был слишком большим: плечи спадали, рукава закрывали ладони, но в этом было что-то странно уютное. Ткань хранила запах кофе, бумаги и чего-то едва уловимо озонового — след молнии, живущий в крови Анны. Они шли молча, пока не достигли центральной части кладбища. Каменные кресты возвышались, как стражи, а в центре стоял ангел с отбитыми крыльями. Уэнсдей остановилась, глядя на фигуру. — Знаешь, — сказала она, — если бы Энид могла увидеть, как я стою на кладбище, обёрнутая в пиджак некроманта, она бы точно устроила сердечный приступ не только себе, но и мертвым. Анна тихо рассмеялась. — Возможно. Но пусть думает, что ты здесь ради очередного эксперимента с телами. — А я, по сути, здесь ради эксперимента с чувствами, — призналась Уэнс, чуть сжимая ворот пиджака. Анна достала кулон и сняла его. Голос ветра стал глубже, будто что-то в воздухе изменилось. — Уэнс, хочешь увидеть то, что вижу я? — спросила она. Уэнсдей подняла на неё взгляд. — Это опасно? — Всего лишь... слишком честно, — ответила Анна. — Держись рядом. Она прошептала короткую фразу на латыни. Воздух вокруг дрогнул, и на несколько мгновений тьма обрела цвет. Мир, каким его увидела Уэнсдей, стал совершенно иным: между надгробиями двигались мягкие силуэты — светящиеся души, прозрачные и спокойные. Некоторые шептали слова, которые невозможно было разобрать, другие просто смотрели, улыбаясь. Среди них Морг выглядел как живое пламя, его крылья были сотканы из тонких нитей энергии. Уэнсдей замерла, не в силах отвести взгляд. — Это… прекрасно, — прошептала она. — И ужасно. — Любая красота ужасна, — тихо ответила Анна. — Потому что заставляет чувствовать. Время будто растянулось. Всё вокруг стало мягким и нереальным. Когда действие заклинания прошло, Уэнс закрыла глаза, чтобы не потерять это ощущение. — Спасибо, — сказала она наконец. — Теперь я понимаю, почему ты так спокойна среди мёртвых. Они… честнее живых. Анна кивнула. — Они не лгут. И не ревнуют. Но они всегда помнят тех, кто о них заботится. Как ты — о тех, кто жив. Они стояли на кладбище, окружённые шепотом прошлого, пока над ними каркал Морг, будто благословляя это странное, но искреннее единство. Анна слегка коснулась плеча Уэнсдей. — Запомни, сестрёнка: если кто-то заставляет тебя страдать, значит, ты выбрала живого человека. А живые — всегда больнее мёртвых. Уэнсдей улыбнулась уголком губ. — Тогда, возможно, впервые в жизни, я сделала правильный выбор. Они сидели на старой могиле, покрытой мхом, рядом с треснувшей каменной статуей ангела. Тусклый свет луны ложился на их лица, превращая обеих в отражения теней — две фигуры, между которыми тьма казалась уютной. Анна слушала, не перебивая, лишь иногда бросая короткие взгляды на Морга, который лениво чистил перья, и на Вещь, сидящего на кресте, болтающего пальцами в воздухе, будто дирижируя их разговором. — Всё это так… глупо, — наконец выдохнула Уэнсдей. — Меня раздражает её шум, её яркость, её постоянная болтовня. Но если Энид нет рядом, я чувствую… пустоту. Она опустила взгляд на землю, проводя пальцем по мрамору. — Это чувство, будто кто-то вырвал из меня кусок… и заменил его светом. Слишком ярким, чтобы я могла на него смотреть. Анна слушала с тихой, почти материнской теплотой. — И ты боишься этого света, — мягко сказала она. — Потому что привыкла жить во тьме. — Тьма безопаснее, — ответила Уэнсдей. — В ней всё предсказуемо. Никто не делает глупостей вроде… поцелуев с пьяными идиотами. В голосе Уэнсдей мелькнуло то, чего раньше не было — хриплая боль, замаскированная под холод. Анна кивнула. — Значит, Бруно снова проявил себя особенно? Уточнишь этот момент? — Ворвался в комнату, — ровно произнесла Уэнсдей. — Пахло спиртом и тупостью. Он полез целоваться к Энид. Она его оттолкнула, но это… было достаточно. Достаточно, чтобы я поняла, как сильно хочу его убить. — Классическая реакция, — спокойно ответила Анна. — Ничто так не подтверждает чувства, как желание убийства. Уэнс усмехнулась, впервые за вечер. — Прекрасный девиз для семейного герба. — Мы могли бы добавить его под череп, — предложила Анна. — С лозунгом “Amor per mortem”. Любовь через смерть. Обе на мгновение рассмеялись — тихо, горько, но искренне. Потом снова повисла пауза. Анна подалась вперёд, заглядывая Уэнсдей в глаза. — Скажи честно. Ты её любишь? Уэнс не отвела взгляда. — Если под словом “любовь” ты имеешь в виду постоянное желание схватить человека за лицо и трясти, пока он не перестанет улыбаться другим — то, вероятно, да. Анна рассмеялась, но глаза её были мягкими. — Тогда поздравляю. Ты жива. И пока ты живешь и в твоем богом забытом каменном сердце, которое ещё сверху покрыто огромной глыбой льда, — она на секунду замялась, подбирая правильные слова, продолжила, — Пробивается хоть намек на проявление чувств, эмоций и привязанности, просто постарайся это не прятать, а удержать, тогда тебе станет намного легче и лучше. Уэнсдей лишь посмотрела на сестру отводя взгляд куда-то в темноту, осознавая и ощущая слова Анны у себя где-то в недрах души, слова которые четкой мантрой забились не только в её голове, а и в горле, сжимая его в крепкие металические тиски, образуя собой не приятный и удушающий комок.

***

Они сидели на кладбище до поздней ночи. Разговаривали о всём — о страхе, о странной связи между болью и привязанностью, о том, почему мёртвые спокойнее живых. Уэнсдей рассказывала — долго, как будто впервые позволила себе не сдерживаться. Анна просто слушала. Иногда кивала, иногда делала тихие, точные замечания, будто врач, который не лечит, а помогает пациенту самому понять, где болит. Прошло три часа. Луна сместилась, и её свет упал на обелиски так, что казалось — мёртвые улыбаются. — Нам пора, — сказала Анна, вставая. — Скоро рассвет. Уэнс кивнула, поправив на себе пиджак, который Анна накинула ещё в начале прогулки. Они шли обратно к академии молча, но в этом молчании уже не было тяжести. Когда они подошли к развилке — к башне Яго и к пути к Офелии Холл — Уэнсдей вдруг остановилась. — Анна. Та уже сделала шаг к своей башне, но обернулась. — Да? — Можно я сегодня… останусь у тебя? Анна удивилась. — У тебя же комната. И соседка. — Именно, — ровно ответила Уэнсдей. — А там может быть Бруно. Пьяный. Дышащий. Живой. Мне не нужны свидетели моей будущей попытки убийства. Анна хмыкнула. — Аргумент весомый. Хорошо, оставайся. У меня есть запасная подушка и Морг в роли охранника. Они шли к башне Яго, тихо разговаривая о вещах, которые другим казались бы пугающе естественными: о химических реакциях с кровью, о том, как души реагируют на серебро, о редких растениях, которые впитывают звуки смерти. Комната Анны встретила их мягким светом свечей. Морг устроился на подоконнике, Вещь — на полке рядом с книгами. Анна достала ещё одну подушку и кинула его на свою кровать. — Уэнс, — сказала она, садясь. — Если тебе когда-нибудь снова станет больно — приходи. Не нужно держать это в себе. — Боль — это часть меня, — ответила Уэнсдей, ложась на бок. — Но если когда-нибудь решу делиться ею, то только с теми, кто не испугается. — Тогда я подхожу, — сказала Анна, укутываясь в одеяло. Некоторое время они молчали. Лишь тихий звук Морга и слабое потрескивание свечи заполняли пространство. — Знаешь, — вдруг сказала Уэнс, глядя в потолок, — я начинаю понимать, почему мёртвые тебе доверяют. Ты умеешь слушать. — А ты — чувствуешь, даже когда не хочешь. Вот почему я горжусь тобой, — ответила Анна спокойно. Уэнсдей перевела взгляд на сестру. — Это странно — слышать, что мной кто-то гордится. — Привыкай, — усмехнулась Анна. — Придётся. Они проговорили ещё немного — о формулах, о духах, об алхимии. А потом просто замолчали. Луна высунулась из-за башен и залила комнату серебром. Морг тихо каркнул, будто желая спокойной ночи. Уэнсдей впервые за долгое время позволила себе расслабиться. Она закрыла глаза, ощущая тепло Анны поблизости — и, как ни странно, впервые за долгое время заснула без снов, которые время от времени терзали её внутренний покой.

***

Утро в Башне Яго было странно ласковым — редкий для Невермора день, когда свет не рвался в клочки, а мягко лился через арочные окна. Уэнсдей проснулась не в своей привычной кровати с точёной рамой Офелии Холл, а в чужой — с запахом бумаги, дыма и чего-то палёного в воздухе. Тело ещё ныло от ночной прогулки и откровений; сердце вело себя так, будто кто-то забывал заправить часы и теперь стрелки дергались. Она моргнула, приспосабливая взгляд к миру, где всё казалось чуть менее угловатым. Анна сидела у окна, спиной к комнате, в руках — толстая потёртая книга по некроалхимии. Морг, будто сторож, раскрыл крыло на подоконнике и иногда с интересом поворачивал голову, как будто слушал не книгу, а звуки сновидений. Вещь лениво шевелила пальцами у стопки старых записных книжек, оставляя надрывы чернил в воздухе. — Ты проснулась? — Анна не оборачивалась, её голос был тёплый, но ровный — как всегда. — Да, — Уэнсдей встала, потянулась и на автомате погладила по месту, куда месяцами возвращалась ледяная броня привычки. — Мне нужно идти на пары. И взять чистые вещи. Я не могу возвращаться в Офелию — там... может быть Бруно, и вообще мне неудобно. Анна отложила книгу, взглянула на сестру. В её разноцветных глазах скользнула та самая лёгкая забота, которую Уэнсдей давно считала редкой валютой. — Дай мне минуту. — Анна встала и пошла к шкафу. — Возьми что-нибудь тёплое и, если хочешь, чтобы никто ничего не понял, оденься по-мне. У тебя будет шанс выглядеть нормальным человеком. Уэнсдей хмыкнула — это было едва слышно, почти внутренне — и все же в её голосе поселилась маленькая благодарность. Она присела на угол кровати, глядя, как Анна рыскала по полкам: шерстяные свитеры, рубашки с высокими воротниками, пиджаки, один даже с лёгким запахом смолы от прошлой ночи. — Здесь много размеров «на вырост» для тебя, — сказала Анна, выдвигая на свет тяжёлый чёрный пиджак, который явно был на два размера больше. — Этот подойдёт. И вот рубашка, — она подала длинную блузу тёмно-винного цвета, которая приподнимала подбородок и скрывала шею. — И шарф. Морг, помоги выбрать обувь. Благо размеры обуви у нас одинаковые. Птица как будто кивнула и спрыгнула на стул, где лежали ботинки с грубой подошвой. Анна вручила Уэнсдей пару, которые больше походили на сапоги, чем на привычную аккуратность Аддамс. — Ты уверена? — Уэнсдей смотрела в отражение в тёмном стекле окна и видела там не только себя. Оверсайз рукава закрывали части кистей, плечи свисали — и это почему-то делало её менее стройной и строгой, но более… свободной. — Уверена, — коротко отозвалась Анна и вдруг, не предупреждая, подошла ближе. Её пальцы почти машинально поправили складку у воротника. На миг их взгляды встретились. В этом взгляде не было громкой драматичности — только тихое «я стараюсь беречь тебя». Уэнсдей позволила себе позволить — не многим дано было видеть её расслабленной. Она надела пиджак, заправила блузу и прошла к зеркалу. В отражении стояли две очень похожие фигуры: тёмные очертания, смелые плечи, одинаково прямые носы, одинаково не выспанные глаза. Разница лишь в шраме, в одном ярком и необычном глазу, в большей строгости лица у одной из них, в том, как одна из них носила небольшую маску тени на губах. — Мы выглядим странно похоже, — сказала Уэнсдей, и это было не упрёком, а наблюдением, в котором слышался удивлённый голос. — Мне не страшно от этого сейчас. Что это со мной делается? — Это называется — у тебя есть человек, который заботится, — ответила Анна, но сказанные слова звучали проще, чем прихотно. — И ещё: у тебя теперь пиджак с запахом кофе и книжной пыли. Это очень тебе к лицу. Обе улыбнулись — смешно и легко. Анна вынесла на поднос два термоса с уже остывающим кофе; Морг в этот момент гордо сел на плечо Анны и лениво покосился на Уэнсдей, как будто он уже одобрил её образ. Они шли по коридорам Невермора — шаги отдавались ритмом старинных часов. Кое-где одинокие ученики заглядывали в их сторону, но вид двух девушек в похожих плащах и сапогах выглядел так необычно, что взгляд задерживался дольше обычного. По мере того как они продвигались к зеленым стенам ботаники, Уэнсдей говорила всё откровеннее: про щемящую ревность, про бессонные ночи, про то, как ей страшно потерять что-то без права на воскресение. Анна слушала, иногда вставляя тихие замечания, иногда молча глядя на неё, позволяя словам лечь ровными слоями. У входа в аудиторию ботаники, когда ещё была утренняя прохлада, Уэнсдей вдруг остановилась и, глядя на Анну, сказала: — Спасибо, что дала мне это. За пиджак. За ночь. За кладбище. За то, что позволила мне быть человеком, которого слышат и слушают. Анна ответила лёгким кивком и, почти импульсивно, нежно поправила воротник Уэнсдей, как будто это был ритуал — маленький жест заботы и защиты. — Идём, — сказала она. — Посмотрим, кто сегодня будет делать вид, что ботаника — это умывальник для душ. Уверена, наши одинаковые наряды произведут фурор. Они зашли в зал ботаники. Ветер принёс запах влажной земли и зелёных листьев. Люди обернулись; шёпоты зашуршали, но лица преподавателей и старших студентов выдавали не только удивление — было и любопытство, и лёгкое уважение. Двое, почти зеркальные, прошли мимо, и мир кажется сделал вдох, готовясь к новому ритму Аудитория ботаники, как и вся школа Невермор, жила своим дыханием — сырым, влажным и чуть недобрым. В утреннем свете зелёные стебли на подоконниках казались тюремными решётками для странных, живых существ. Воздух был густ, как туман после дождя, и пах прелыми корнями, травяной пылью и старыми чернилами. Сегодня, как и всегда, профессор Грейвс читал лекцию с педантичным наслаждением. Его монотонный голос, тяжёлый и тягучий, заполнял пространство, где даже шёпот казался неуместным. — Helianta venefica, — произнёс он, держа на ладони крошечный бордовый цветок. — Питается чужой энергией. Один вдох пыльцы может вызвать кратковременный паралич или анафилактическую реакцию. Поэтому — аккуратно, студенты, особенно те, у кого хрупкая натура. За центральным столом сидели Анна Рейнхардт и Уэнсдей Аддамс — словно два вырезанных из тени силуэта. На обеих — почти одинаковые пиджаки, строгие рубашки, чуть взъерошенные волосы после ветра и абсолютно сонный вид. Кто-то из учеников уже шепнул, не скрывая ухмылки: — Опять вместе. — Да они, кажется, даже дышат одинаково. — Говорят, встречаются, — прошептала девушка в конце ряда, уткнувшись в конспект. — Да ладно, — отозвался кто-то, — Рейнхардт же тут всего неделю, когда б успели? Анна не реагировала. Она сидела прямо, сдержанно, и что-то записывала в тетрадь почерком, похожим на ритуальный шифр. Уэнсдей рядом выглядела, как обычно, — спокойной, собранной, бесстрастной. Только изредка её взгляд цеплялся за окно, где на ветру качались тонкие листья. Дверь в аудиторию распахнулась с характерным скрипом. В зал буквально влетела компания — Энид, Йоко, Бьянка и Давина, запыхавшиеся, громкие, с виноватыми улыбками. — Простите за опоздание! — выдохнула Давина, стараясь пригладить волосы. — Ещё одно подобное — и я скормлю вас Helianta venefica, — холодно заметил профессор. Но внимание компании переключилось не на выговор. Йоко, первым делом заметив Анну и Уэнсдей, скривила губы в лукавой ухмылке. — Эй, — прошептала она Бьянке, — это что, парный лук? Бьянка тихо прыснула: — Не иначе. У них синхрон даже в мрачности. Энид, уже садясь, резко подняла взгляд. Её зрачки сузились. Уэнсдей и Анна сидели рядом, будто отражение в кривом зеркале: чёрные пиджаки, винные воротники, одинаковая осанка. Даже Морг — птица Анны — дремал на подоконнике, сдвинув голову так, что казался частью композиции. Парный лук, — эхом отозвалось внутри Энид. — Чёрт, они даже улыбаются одинаково… Она почувствовала, как в груди что-то неприятно щёлкнуло — смесь раздражения и… страха. Профессор продолжал лекцию, не замечая, как за первой партой медленно, почти незаметно, менялось дыхание Уэнсдей. Сначала — лёгкое покалывание в горле. Потом зуд под кожей. Винная рубашка, что утром пахла бумагой и кофе, теперь будто горела изнутри. Воздух стал плотным, как вода. Она моргнула. Мир расплылся. Пришло резкое осознание огромной ошибки и оплошности Уэнсдей Аддамс. Пальцы ослабли, перо выскользнуло из рук и звякнуло о стол. Анна насторожилась сразу. Её интуиция — обострённая, натренированная на запах смерти и тревоги — уловила нечто неуловимое. — Уэнс, — тихо позвала она, повернувшись. Ответа не было. Губы Уэнсдей побледнели, дыхание стало хриплым. Она инстинктивно потянулась к горлу. Глаза — расширенные, стеклянные. И вдруг, едва слышно, сорвался сип: — Тц… тцв… цвт…