Алая тропа

      Ночь перемигивалась с задремавшим Асханом тысячей сверкающих глаз и заливала его темную сторону лунным светом. Легкий ветер тихо шелестел травами, приглаживал гриву косматой лошади и запутывался в огненных вихрах костра. Сарет лежал на плаще, закинув руки за голову, и покусывал свежесорванный стебель, бездумно устремив взор на бархатное небесное брюхо. Он лениво скользил взглядом от звезды к звезде, мысленно вычерчивал изломанные кривые, взбирался по неведомым лестницам и блуждал в запутанных лабиринтах. Ему не спалось. Его тело устало от долгой дороги, непривычного бездействия и утомительной маяты, но сон не шел. Отяжелевшие веки все никак не хотели смыкаться, и он смотрел и смотрел вперёд в надежде, что рано или поздно провалится в дрему.       Весь последний год он только и делал, что тренировался на износ, а по вечерам падал в манящую тьму без грез, теперь же приходилось день за днем тащиться верхом по неизъезженным тропам в обход крупных городов и шумных таверн, тихо продираться сквозь сонмище однообразных пейзажей и захолустных поселений, слушая беспрестанное щебетание Ксаны. Она охотно делилась своим мнением об окружающем и обо всем, что могло пригодиться в пути, но абсолютно ничего не рассказывала о себе, всякий раз умело переводя разговор в иное русло. Сарет не настаивал, не тянул из нее ответы, не стремился вырывать заветные ключи, лишь изредка осекал ее, если она начинала переходить черту, за которую он не желал ее пускать.       Размеренная качка в седле ввергала его в чудовищную скуку, по капле высасывала из него силы и вдохновленность. Томительное ожидание и окрыленность, охватившие его перед началом похода, рассыпались прахом, смешались с пылью дорог, были втоптаны тяжелыми копытами в разлившуюся грязь после ненастья. Фенриг предупреждал его, что путь до Менелага не близок, но Сарет и подумать не мог, что настолько, что так трудно будет выдерживать бездействие и маяту — они хуже смердящих зомби из катакомб, хуже опостылевшей недосказанности, хуже глупых танцев. Он все чаще уходил в себя, тоскливо погружался в воспоминания, пытаясь зацепиться в них хоть за что-нибудь привлекательное, а обнаруживал лишь дыры и загадки.       Скорее бы добраться до Стоунхельма!       Скорее бы столкнуться с той самой судьбой и отцом, о которых говорил учитель!       Скорее бы показать себя!       Скорее бы взяться за меч всерьез, не опасаясь привлечь к себе лишнее внимание и утопнуть в расспросах особо любопытных проходимцев!       Сарет понимал, что долгий и скучный путь проверяет его на прочность, является хитрым испытанием, но ему так хотелось миновать размеренность и серость, так хотелось по щелчку пальцев оказаться в Стоунхельме, как когда-то в Размахе, так хотелось резво скакать по миру, мгновенно оказываясь то там, то сям. С этими мыслями Сарет нахмурился. Всякий раз, стоило ему добраться до фостерской истории, равно как и до некоторых других, туманных, истертых, ему упорно чудилось, что в них был кто-то еще. Кто-то еще, от кого осталось лишь хрупкое, еле уловимое ощущение, точно на грани яви и грезы. Кто-то еще, чьи лицо и имя он никак не мог вытолкнуть из омута прошлого. Да и прошлого ли? Может, сна? Потому он и был не в силах дотянуться до смутной, безликой тени.       Сверкающий небесный узор сместился, луна укатилась в сторону, а Сарет так и лежал на плаще, бессмысленно уставившись перед собой. Стебелек был изжеван, костер догорал, бесплотные вопросы сдавливали грудь, сбивая дыхание, душу и разум глодала беспощадная маята. Скука снедала его днем, терзала его по ночам, не ослабляла свою хватку ни на мгновение, не давала ни вдохнуть глубоко, ни расправить плечи. Так хотелось хоть на час вернуться в особняк Фенрига и поупражняться всласть с мечом, до терпких ручьев пота, до жара в мышцах и до приятной пустоты в голове. — Спишь? — шепнул Сарет в темноту и широко зевнул. — Мне не нужно, — откликнулась Ксана. — Счастливая, — протянул он. — Тогда расскажи сказку. Сегодня совсем скверно со сном.       Ксана сладко хмыкнула и будто придвинулась ближе. На миг ему показалось, что воздух вокруг потеплел и сгустился, наполнился еле уловимым, но дурманящим ароматом. Ее ароматом. Тем самым, что бил в ноздри, когда она закружила его в зале особняка. — Да брось, Сарет. В твоем возрасте по ночам не сказками друг друга тешат.       Он хотел было уточнить, чем же тогда, но мгновение спустя понял ход ее мыслей, поперхнулся вопросом и смутился. Мало ей было залезть в него и удалиться от Фенрига. Теперь она то и дело, будто невзначай, шутя, пыталась забраться под кожу Сарета — мурлыкала, баюкала, опутывала туманными намеками, словно чуяла его слабину и тщательно скрываемый интерес, и это раздражало. Раздражало, что она читала его, точно раскрытую книгу, а он строил шаткие догадки и давился смутными ощущениями. Хитрая, осведомленная, острая на язык, чудовищно услужливая девица столь уютно и по-хозяйски расположилась в нем, что было сложно не думать о ней украдкой.       Он закатил глаза и недовольно выдохнул: — Говорю сказку, значит сказку. Что непонятного? — Но сказки же для мальчиков, Сарет, — поддела его Ксана так, что он с досадой проскрежетал зубами.       Сарет прикрыл глаза. Он не мог ей ничем ответить, разве что устало огрызнуться. Ксана тоже молчала. По щеке Сарета скользнуло тепло, точно кто ласково огладил ее раскрытой ладонью. Что-то еле уловимое коснулось лба, другой щеки, поворошило волосы, скатилось по затылку, размяло напряженные плечи и застыло на груди. — Спи, Сарет. Еще неделя, и ты войдешь в ворота Стоунхельма.