В промежутках между. Часть первая.

Адмирон Винчесто. Древний, опасный, красивый, высокородный демон с кровью империй, который однажды трахнул смертную красавицу, улетел — и случайно создал Вики. Он выглядел так, будто мир создан, чтобы стоять перед ним на коленях. Имя, от которого адские династии выпрямляли спины, а старшие ангелы отворачивались, будто не видели. Черные крылья с кровавым отливом, тяжелый металл на плечах, взгляд, от которого в аду под ногами начинала дымиться земля. Красавец. Хищник. Легенда. И всё ещё — холост. В этом мире не потому, что не нашёл достойную. А потому, что никто не был достаточен. Кроме одной — рождённой случайно, найденной слишком поздно. Его дочь. Вики. Он не звал её "дочерью". Слишком хрупко для его языка. Он говорил “Виктория” — и в этом имени было всё: гордость, растерянность, попытка привыкнуть к тому, что он не один. Богатый, безмерно. Опасный, беспорно. Верный, но только тем, кого сам выбрал. Некогда правая рука прежнего Повелителя Ада. Теперь — отдельная сила, советник, тень, что стоит у трона, не склоняя головы. Когда он узнал о ней — поздно, слишком поздно — он не сказал ни слова. Просто нашёл. Просто забрал. Просто решил: никто больше её не тронет без последствий. Не потому, что был хорошим отцом. А потому что она — его кровь. Его единственная. Его ошибка. И его гордость. Сегодня он собирался на ужин с ней. Не как царь. Не как генерал. Как мужчина, который понятия не имеет, как быть родителем, но учится, как умеет — сурово, молча, опасно. Он застёгивал браслет на запястье, металл звякнул. На секунду его лицо дрогнуло — не боль, не сомнение. Что-то похожее на тревогу. Вики страдала. Он чувствовал её эмоции как крошечные удары — почти неуловимые, но неизбежные. С тех пор как она проросла в его крови, её резкие шрамы на сердце отзывались гулом в его. Он ненавидел это чувство. И боялся потерять его. — Если кто-то снова сделал ей больно… — прошептал он тихо. Огонь в камине вздрогнул. Винчесто улыбнулся — холодно, убийственно. — Я найду. И разрушу. Он прекрасно помнил тот день, когда впервые пришёл к Люциферу не как советник. Он шёл медленно, будто шагал по чужим нервам. Крылья полурасправлены, как тень над полем боя. В глазах — бездна, спокойная и чёрная. Люцифер сидел за столом, чернила на документах ещё не высохли. Он поднял взгляд — резкий, опасный, требовательный. — Винчесто. Ты рано. Завтра совещание по Землям. — Я знаю, — мягко ответил тот. Слишком мягко. С той мягкостью, которой пользуются, когда надевают чёрные перчатки перед тем, как задушить кого-то. Он сел напротив. Не спрашивая разрешения. Положил перстень-печать на стол — тяжёлый, как грех. — У нас рабочий разговор? — голос Люцифера был холоден, почти ледяной. Винчесто посмотрел прямо в глаза. — Был бы. Если бы ты не сделал мою дочь несчастной. Тишина разорвала воздух. Даже адские факелы будто замерли. Люцифер медленно отложил перо. — Это не твоё дело. — Она — моя кровь, — тихо. — Она — мой хаос, — так же тихо. И это была правда. Двое титанов, два мира, две войны в одном предложении. Винчесто смотрел, как будто изучал чужую душу, а не лицо. Потом чуть кивнул — пристально, расчётливо. — Когда она впервые пришла ко мне… — произнёс он так, будто вспоминал нож в собственном сердце, — она даже не умела злиться. Только быть сильной. Только держаться. Люцифер сжал пальцы. — Я ей не враг. — Нет. — едва заметная улыбка. — Ты хуже. Пауза. Глухая. Гравитационная. — Ты тот, кого она выбрала. И ты тот, кто её сломал. Люцифер хотел взорваться. Захотел — и не сделал. Челюсть лишь дрогнула, как перед ударом молнии. — Она сильная, — сказал он глухо. — Да. Но сила не отменяет боли. Секунда. Две. Винчесто наклонился вперёд — медленно, как нож, опускающийся в плоть. — Люцифер. Я не угрожаю тебе. Ни как советник. Ни как воин. Но как отец — предупреждаю. Голос стал тише, опаснее, чем любой рык: — Если ты ещё раз пустишь её в свою тень, а потом сделаешь вид, что она никто, — я не стану твоим врагом. Он поднялся. — Я стану твоим кошмаром. Люцифер смотрел на него. Не как на подчинённого. Как на того, кто в этом единственном вопросе сильнее него. И сказал — почти шёпотом: — Я не хотел. — Мужчины редко хотят ломать женщин, которых любят, — Винчесто кивнул, — но всё равно делают. Он разворачивается, уходит к дверям. Перед тем как исчезнуть, не оборачиваясь: — Она может простить тебя. Я — никогда. Дверь закрылась. А Люцифер понял: есть демоны, перед которыми даже Сатане приходится дышать глубже. Особняк Адмирона Винчесто всегда сиял идеальной чистотой и пах дорогим виски. Дом, где одинокий, богатый и чертовски привлекательный мужчина пытается убедить себя, что ему не одиноко. И всё же, несмотря на мрамор, стекло и золото, здесь было по-доброму тепло. Её проводили по коридору, как королеву, которой не дают увидеть гвардию — только тишину и дорогие стены. Заложенный мрамор, дымчатые зеркала, запах древесного дыма и древнего его парфюма — терпкого, как власть. Она вошла в его столовую. Длинный стол из чёрного дерева, высокие окна, хрусталь, тёплый свет. Только два прибора. Винчесто сидел в конце, как тень на троне. Его взгляд — внимательный, слишком честный. — Ты опять что-то переставил? — сказала она, проходя в столовую. — Нет. Это просто ты на три недели пропала, - мягко. — И да, ты опять опоздала. — Я — Хранительница, — пожала плечами. — У меня право. — Ах да. Должность, нервы и отсутствие личной жизни. Присаживайся, это вкусно. Голос звучал строго, но обнял он её крепко, с тем самым ощущением, что терять - страшнее, чем злиться. Она села. На секунду казалось, что он хочет сказать «дочка». Но он не адресовал её этим словом ни разу. Вместо этого: — Как твой день? — Зашибись. Сначала публично унизила Совет, потом чуть не задушила Люцифера взглядом. Стандартный вторник. Он едва заметно улыбнулся. Этот взгляд — не гордость, а… признание породы. — Ты похожа на меня, — сказал он спокойно, наливая ей вина. — Это угроза или диагноз? — Это комплимент. Она выпила один глоток. Он поднял бровь. — Ты нервничаешь. — А ты наблюдательный, — тихо. — И слишком внимательный. — Привыкай. Сильных детей нельзя отпускать на самотёк. Она ухмыльнулась. Это прозвучало почти… нежно. Но с его рта даже нежность — как лезвие, завёрнутое в бархат. Подали блюда — простые, дорогие, ненавистно идеальные. Она попробовала — вкус отлично не утешал. — Я была зла сегодня, — сказала она наконец. — Ещё бы. — А ты никогда не злишься? — Я? — он усмехнулся. — Я злюсь, когда умные люди ведут себя как идиоты. Её бокал завис в руке. — Это обо мне? — И о тебе. И о Люцифере. Пауза — между ними, между веками. Тишина растеклась по столу, как вино по льду. — Я должна была спросить, — выдохнула она, — но… ты знал о той ночи? Между мной и Люцием, не так ли? И вот впервые он отложил бокал. Медленно. как будто грань менялась. — Конечно. Она резко вдохнула. Лихорадочно искала — осуждение? ярость? страх? Он же смотрел как доктор на пульс. — И что ты думаешь? — спросила она, почти шёпотом. Он сказал просто: — Что вы оба идиоты. Но что лучше гореть от глупости, чем гнить от правильности. Она отвела взгляд, но плечи —не дрожали. Он медленно поднялся, подошёл к ней, налил снова. — Виктория. Она подняла глаза. Это имя из его уст всегда звучало так… по-семейному. — Ты не ребёнок. Ты имеешь право любить. И право ошибаться. Но не право быть слабее, чем ты есть. Он дотронулся до её волос — нежно, но как клеймо рода. — И если он причинил тебе боль снова… он сам придёт извиняться. Не ты. Она закрыла глаза на секунду — ровно ту секунду, которую можно позволить только в семье, которая ранит и держит. Он сел обратно. — А теперь ешь. Ты выглядишь так, будто питаешься воздухом и сарказмом. Она фыркнула. — Воспитание через унижение. Приятно узнать, откуда у меня это. — Я горжусь тобой, — просто. Она посмотрела на него и поняла: он никогда не просил быть хорошей. Он просто рассчитывал, что она выживет и победит. И что страннее — с ним это казалось возможным. Она ковыряла вилкой салат — больше из нервов, чем из аппетита. — Что нового в Аду? — наконец спросила, стараясь звучать равнодушно. Винчесто поставил бокал, сложил руки — ладони к ладоням, как стратег, который оценивает поле боя. — Меф вернулся, — спокойно. — Возглавлял поход на дальние пустоши. Успешно. Она чуть подняла взгляд. Слово успешно у демонов — всегда с оттенком крови. — Потери? — тихо. — Минимальные. — Пауза. — Для Ада это значит “мы потеряли мало ценных и много бесполезных”. Её губы дрогнули — не улыбка, почти сожаление. Она знала — мир строится на чужих костях. Но всё ещё ненавидела эту истину. Потом — осторожно, словно наступала на лёд: — Метисы? Не было… сообщений? Он смотрел на неё секунду дольше, чем позволяло спокойствие. Не удивился вопросу. Не расспросил — почему. Он видел насквозь, как всегда. — Нет, — мягко, но как приговор. — Ни живых, ни… скрывавшихся. Она медленно опустила вилку. Плечи едва заметно опали. — Я думала… вдруг там кто-то выжил. Те, кто скрывались. Те, кто боялись дворцов и совета. Он чуть наклонил голову. — Это не надежда. Это чувство долга. Она выдохнула. Да. Он опять попал. Как будто читает её, а не ситуацию. — Я построила программу поддержки смешанных семей. Но если никого нет… то какая в этом польза? Он спокойно налил ей ещё вина. — Память — тоже форма защиты. — Но я хочу защитить живых. — Иногда, чтобы защитить живых, надо сначала выучить язык мёртвых. Она сжала пальцы на бокале так, будто держала клинок. — Они заслуживают лучшего, — сказала она почти шёпотом. — Все они. Ади. Сэм. Ости. Все, кто… Он прервал её мягко, но без места для споров: — Ты не бог. Ты не Врата. Ты — женщина с властью. И этого достаточно, чтобы мир дрожал, когда ты входишь. Она отвела взгляд — чтобы не утонуть в его уверенности. — Иногда мне кажется, что я опоздала. Что если бы пришла к этому раньше… — Ты пришла тогда, когда стала опасной, — тихо. — Раньше ты бы погибла. Она кивнула. Горло свело. Но она дышала. Потом он добавил, почти мягко: — И если где-то есть метисы… — он пожал плечами, глоток вина,— они поймут по миру, который ты строишь, что им можно выйти из тени. Её сердце дернулось. Не от боли — от смысла. Он поднял бокал: — За тех, кто вернётся, когда поверит. — За тех, кому есть куда вернуться, — прошептала она. Стекло звякнуло тонко — как обещание, которое небезопасно давать вслух. Он крутанул бокал, лениво наблюдая, как вино стекает по стеклу. — Знаешь, Виктория, — начал он в той манере, где нежность замаскирована под нож, — я рад, что твоё прекрасное лицо больше не украшает обложки Красного Круга в компании очередных идиотов с прессом и отсутствием мозгов. Она замерла, медленно подняв взгляд. — Приятно видеть, что ты вернулась к своему стандарту: одиночество, язвительность, эмоциональная недоступность. Смотрится куда благороднее, чем подборка “Хранительница и её дипломная работа по сравнительной анатомии демонов и ангелов”. — Очень смешно, — сухо. — Я развлекалась. — О, я знаю. — Он приподнял бровь. — Весь ад знал. И весь парад серых крыльев тоже. Она скривилась. — Если тебе хочется меня осудить, просто скажи. Он наклонился вперёд, глаза — острые как лезвия. — Осудить? Детка, я гордился. Ты не пряталась, не скулила, не просила жалости. Ты выжила так, как мы умеем: громко, красиво и с характером. Пауза. Он допил вино и поставил бокал. — Но ты ошиблась в одном. — В чём? — Ты решила доказать миру, что тебе никто не нужен. — Его голос стал тише. Опаснее. — А теперь мир решил поверить. Она замерла. Слова попали. Глубоко. Он продолжил уже мягче: — Ты не обязана быть сильной всегда. Клыки можно показывать не только врагам, но и тем, кто рядом. Она отвернулась, глядя в свет камина. — Когда дело касается мужчин, я уже не уверена, что война — не лучшее решение. Он усмехнулся, но глаза остались серьёзными. — Ну, учитывая твою последнюю историю с королём ада… — он пожал плечами. — Мой совет? В следующий раз трахай — и предупреждай. Она дернулась, но смех всё же сорвался. — Ты невозможен. — Я твой отец. Это почти официальная должность “Невозможный”. Слуги подходили и меняли одни блюда на другие. Он заметил, как она крутит бокал и выбирает слова, словно мину разминает. — Спрашивай, Вики. Пока я добрый. — Хорошо. — Ровно. — Та… прекрасная демоница с третьим размером, которая сидела рядом с тобой на открытии и с которой ты и ушёл. Это кто? Винчесто улыбнулся лениво, как кот, который только что украл птичку — и декларацию о ненападении. — Лириэль Сент-Шторм. Глава протокола при Адском совете. Мой тень, мой мозг и мой повод не убивать журналистов на входе. Пауза, ножиком: — Третий размер — часть формы. Министерство эстетики не позволяло меньший для вечерних приёмов. — Серьёзно, Адмирон. — Она сузила глаза. — Вы…? — Нет. — Он даже не дал фразе упасть. — Я не сплю с теми, кто закрывает за мной двери в зал и открывает двери к дипломатам. С подчинёнными — никогда. Прищурился. — В тот вечер она отвезла меня от твоего клуба, чтобы я не нажёг мосты, по которым ты сейчас ведёшь свои святые прогулки. — Понятно, — коротко. Но плечи заметно отпустило. — Если бы я пришёл с любовницей на твой первый вечер, — он наклонился вперёд, — я был бы не отцом, а идиотом. А я, как ты заметила, идиотом бываю выборочно. — Иногда — регулярно, — буркнула она, но уголок губ дрогнул. — Привыкай к правильной рутине, — мягко. — Лириэль — моя работа. Мой выбор — сидеть рядом с тобой, когда играет твой пианист, и хлопать тогда, когда твой король молчит. Он взял бокал. — И ещё: ревность — это отличный соус, но плохой соратник. Ты задала хороший вопрос не потому, что ревнива, а потому что взрослая. Так и продолжай: спрашивай — прежде чем делать выводы. — Учту, — тихо. — И… спасибо. — Всегда. А теперь — вернёмся к повестке. Кто следующий в твоём списке красивых бедствий — пианист, цербер или сам король? — Леви. — Вики мягко ударила своим бокалом в его. — Сегодня — только ужин, ты и день рождения Ости. Он замер на секунду. Улыбка у него всегда была быстрой — но сейчас она задержалась где-то в горле, хрустнула о память. — Леви, значит. — Голос стал глуше, тише. — Хороший выбор. Он… держится. Вики приподняла бровь: — Ты видел его? — На днях. — Пауза. — С его матерью. Её взгляд стал внимательным. Потяжелевшим. — Как она? — Как женщина, боящаяся потерять сына. — Он медленно вращал бокал. — Она держится на молитвах, глифтe и… привычке. У матерей даже горе по расписанию. Вики опустила глаза. — Леви много пьёт, я знаю. — Он тонет, — спокойно сказал Винчесто. — И делает вид, что держится на плаву. Мать видит. Я — вижу. Ты — тоже. Тишина. Тёплая и хрупкая, как свеча на ветру. — Поэтому, — он посмотрел на неё чуть мягче, чем обычно, — я рад, что ты идёшь к нему. Он не признается, но сегодня ему нужен кто-то живой рядом. Не память. Не работа. Человек. — Он мой друг. — просто. — И ты его якорь. — он сказал это без пафоса, будто констатировал погоду. — Иногда демонам повезло сильнее, чем ангелам. Леви — из таких случаев. Вики сглотнула. — Мы рядом. Всегда. — Я знаю. — Он кивнул. — И будь готова: сегодня там будет не только тоска. Там будет призраки его любови. Сильной любви. Он поднял бокал. — За тех, кто ушёл. И за тех, кто остался — и, чёрт возьми, ещё не сдался. Она подняла свой. — За Ости. Стекло встретилось со стеклом — звонко, но тихо. Почти как молитва. И тут Вики поднялась из-за стола — импульсивно, почти девчонка, а не Хранительница. — Айлин! И обняла её. Не формально, не “как принято”. По-настоящему. Тепло, крепко, чуть отчаянно — как обнимают тех, кто был рядом в момент слабости. Айлин улыбнулась мягко, почти робко, но руки её были уверенные. Она знала, как держать хрупкое — и не разбить. Та самая служанка, что тогда вела ей чай в первую ночь. Та, что однажды сказала шёпотом: «От любви никто не умирает, но многие — после неё». Винчесто не двинулся. Только слегка повернул голову — чтобы никто не видел выражения глаз. — Леди Виктория. Голос — тихий, но тёплый. Вики сразу накрыло волной прошлого. Женщина быстро поклонилась, но глаза блеснули, как у матери, которая видит ребёнка, выросшего слишком быстро. — Простите, если вмешалась. Я… просто хотела сказать… Что я так рада Вас видеть. Вы стали прекраснее. Спокойнее. И страшнее, конечно. — Она пожала плечами. — Но это, кажется, нормально для великих. — Ты теперь дипломат? — Вики тихо рассмеялась. — Я работаю у Господина Винчесто. Нам всем приходится учиться дипломатии, чтобы не сгореть от его… обаяния. Обе знали, что «обаяние» — эвфемизм для власти, происходящей из крови и привычки командовать миром. Айлин помедлила, потом добавила почти шёпотом: — Я рада, что вы… пришли сегодня. Он ждал. Гордится, хоть никогда не скажет. У этих мужчин всё через ад. Вики вдохнула. Горло ощутимо затянуло. — Спасибо, Айлин. Правда. Та кивнула — и, уже отступая, тихо добавила, будто подарив секрет: — А если вам вдруг снова понадобится чай… теперь у нас есть лаванда. Настоящая, с Земли. Успокаивает хуже вина, но чище. Вики слегка наклонила голову — уважение, благодарность, память. — Тогда оставь мне чашку в конце вечера. На кухне. — Уже поставила. — Айлин улыбнулась уголком губ. — Я знала, что вы придёте. И ушла — так же, как всегда: бесшумно, с достоинством и тайным теплом, которое в этом доме ценилось выше золота. Он молчал. Пил глифт медленно. Смотрел на дочь, будто на редкую книгу, которую ещё не решил — перечитать или спрятать в сейфе. — Когда ты в последний раз так кого-то обнимала? — лениво бросил он, делая вид, что вопрос — просто шум. Она приподняла бровь. — А тебя это волнует? — Я же демон, детка. Меня волнуют только вещи, которые… невозможны. Он сделал паузу, лениво, тщательно. Она наклонила голову, глаза блеснули. — Айлин помогла мне… тогда. В июле. Когда я приготовила тебе ужин. Чтобы просто… сказать спасибо. Она посмотрела на него прямо. — Ты не отвернулся. Когда узнал, кто я. Что я. Он ответил так спокойно, будто речь шла о рутине: — Ребекка — идиотка. Я — нет. Он поднял бокал, посмотрел на неё поверх стекла. — Не обнимай никого так часто, — сказал он почти нежно, — Такие жесты — валюта. Не трать. Она усмехнулась: — Учусь у лучших. — У самых опасных, — поправил он. В конце вечера они поднялись из-за стола почти одновременно — как будто оба чувствовали: дольше сидеть опасно, начнут говорить о тем, о чём молчат годами. Винчесто первым протянул ей пальто. Он не помогал — он просто держал, пока она сама продевала руки в рукава. Он уважал её самостоятельность так же жёстко, как когда-то не уважал ничью. — Ты изменилась, — сказал он негромко. — Не внешне. Под кожей. Она натянула воротник, медленно — будто собирала себя обратно из света и тени. — Ты тоже. — тихо. Он усмехнулся уголком губ. — Я стал старым? — Ты стал человеком, — она посмотрела ему прямо в глаза. — Немного. Это пугает. — Непозволительно оскорбительно и слишком честно, — театрально нахмурился он. — Точно моя дочь. Она фыркнула. Небольшая трещина в броне. Он подошёл ближе — на расстояние вытянутой руки. Потом обнял. — Иди к нему, — сказал он. — Сегодня не день для одиночества. Она кивнула. Пальцы сжались на ремне сумки — чтобы не дрогнули. Перед дверью он добавил — негромко, будто в спину, доверив ей услышать: — И если сегодня станет больно — запомни: ты — не та девочка из детдома. Ты — моя кровь. И ты не создана, чтобы просить быть выбранной. Ты создана, чтобы выбирать. Она замерла. На вдох. И только шёпотом: — Спасибо. — Не благодари, — мягко. — Просто не теряй себя в попытках спасти всех. Она открыла дверь. — И, Виктория? Она обернулась. Он поднял бокал наполовину пустого глифта — лениво, как благородный демон, который видел слишком много жизней. — Отличного вечера. Она кивнула. И ушла. От одной двери к другой. И когда стояла у второй двери, ладонь стала дрожать на холодной ручке. Она считала вдохи. Работа въелась под кожу — отчёты, совещания, «сегодня, Вики, нужно…» — и внезапно стало страшно. Страшно идти к своим. Потому что «свои» — это те, кому она почти не писал три недели, кому не отвечала. — Давай, просто толкни эту блядскую дверь, — прошептала. — Как раньше. Внутри уже музыка гудела. Дом Левиафана дышал теплом и перегаром. Каменные арки, высокие окна, в камине — огонь, который, казалось, пил вместе со всеми. У Леви был особый талант создавать тишину, даже когда говорил кто-то другой. Сегодня тишина сидела рядом с ним, как преданная собака. Стол накрыт. Бокалы полупустые. Пепельница переполнена слишком быстро — значит, он нервничал. Мими позвякивала ложкой о лед в бокале, будто пыталась отвлечь внимание от собственного беспокойства. Меф ковырял хлеб так, будто пытался определить, чем он ему лично дорогу перешёл. И только Люцифер сидел идеально. Не шевелился. Только пальцы на стекле бокала — стальные, едва заметно побелевшие. Мими первой не выдержала: — Может, она передумала? — Она не отменяет то, что важно, — тихо сказал Леви. Без эмоций. Но Мим знала — он сейчас держит себя за горло изнутри. Меф зевнул, как будто ему вообще всё равно: — Она может просто опаздывать. Она же Вики. Она могла: а) посчитать, что уже пришла б) передраться с кем-то по дороге в) купить бухла и теперь несёт его как жертвоприношение — Или заплакать, — выдохнула Мими. Все замолчали. Леви опустил взгляд. — Она не плачет, — тихо бросил Люцифер, и голос у него был сухой, как огонь перед вспышкой. — Она ломается — молча. Мими смотрит на него длинно, жестко: — Ты бы знал. Он вдохнул. Медленно. Плечи будто стали тяжелее. Меф сощурился: — Ты хоть понимаешь, что если она сегодня придёт, она приходит не к тебе? Не как к тебе. Люцифер повернул голову. Очень медленно. — Я знаю, к кому она идёт. Он поднял бокал. Леви на секунду встретился с ним взглядом. В этом взгляде не было благодарности. Только усталое признание факта: Он её любит. Мими откинулась в кресло: — А я вот думаю… почему вы двое — такие идиоты? — Нас воспитали обстоятельства, — пробурчал Меф. — Вас воспитали гормоны, — фыркнула она. Леви вдруг сказал тихо, как будто сам себе: — Она придёт. И ровно в этот момент дверь щёлкнула. Четыре головы поднялись. Она вошла. Свет ударил в лицо, как выстрел шампанского. Мими — в красном, босиком, сидела на спинке дивана, как королева катастроф. Меф — рядом, в рубашке нараспашку, с тем самым видом «я сегодня всем доволен, кроме мира». Левиафан — в кресле, полубог-полутень, с пустым взглядом и полным бокалом. И он. Люцифер — у камина, боком к пламени, лицом к комнате. Глянул. Замер. Ничего не сказал. — Вики! — Мими уже несётся, уже виснет у неё на шее. — Мисс «я слишком занята для друзей» явилась! — Привет, бесы, — сказала Вики и улыбнулась. Тонко. Ровно. Пауза была короткой, но её хватило, чтобы комната отметила: полупрозрачный чёрный топ, без лифчика, юбка, которую приличия называли «непозволительной», а друзья — «наконец-то». Взгляд Люцифера скользнул — горло, ключицы, соски под тонкой тканью. Он не моргнул. Но бокал в руке отозвался тугим звоном о стекло. — Господи, какая прелесть, — протянула Мими, дёрнув Вики за край топа. — Люций, посмотри, это же почти религиозный образ. — В аду религии нет, — отозвался он. — Только грехи. Но некоторые из них — святы. — Пей, — Меф сунул ей стакан. — За Ости. За всех. — Они чокнулись. Глифт ударил мягко и злой горячей волной. Леви просто смотрел на неё. Потом подошёл. Бросил ей худи — его, большое, тёплое. — Надень. Ты замёрзла. Это всё. Это их минутная терапия. Потом он крепко обнял её. Будто только она понимает, как ему больно. Она утыкается в него. Почти перестаёт дышать. Почти плачет. Но она не плачет — он бы не выдержал. Он шепчет ей в волосы — тихо с улыбкой: — Ты опоздала, сучка. Она кивает в его плечо. Леви отпускает её медленно — как будто каждая доля секунды удерживает мир от трещины. Она разворачивается к столу. Мими уже стоит, натянутая улыбка, глаза блестят — но не от вина. Первый тост — простой и честный. — За неё, — сказал Левиафан. Голос сорвался, и это было красиво, как лезвие. — За ураган. Пили молча. Долго не говорили. Слушали музыку — там мелодия выворачивала сердце наизнанку. — Где торт? — спрашивает Вики, слишком бодро. — И свечи? И алкоголь, который обещали за мою психику? Меф вскидывает руку: — Алкоголь здесь. Психика под вопросом. Свечи… вон там, Мими пыталась их есть. — Это были сахарные свечи! — возмущается Мими. — Я проводила дегустацию! — Ты пыталась грызть огонь, — сухо бросает Леви. — Это даже для нас странно. Смех. Настоящий, тёплый. Вики садится. Обнимает худи вокруг себя. Взгляд краем глаза — снова туда, где он. Она не смотрит прямо. Он не моргает. Но их руки — на секунду — ложатся на стол почти параллельно. Почти касаются. Почти. И весь стол чувствует это почти так, как будто оно стучит по костям. Мими мягко выдыхает: — Семья снова в сборе. — Адская, но своя, — добавляет Меф. Леви поднимает бокал: — За тех, кто ушёл. — И за тех, кто остался, — заканчивает Вики. Бокалы касаются. Тонко. Звеняще. Как крылья. — Ладно, — Мими хлопнула в ладоши. — Пока мы не превратились в коллективный плач Ярославны: кто как пережил её последний день? Самая часто повторяемая фраза Ости — по кругу! — «Перестань строить из себя альфу, ты максимум омега в кризисе», — отрезал Меф. — «Ещё раз посмотришь на моё декольте — вырву глаз и посажу обратно вверх ногами», — сладко улыбнулась Мими. — «Кого трахнул на этот раз, принц?» — лениво бросил Люцифер и допил. — «Ты начинаешь раздражать, Непризнанная?» — сказала Вики. И улыбка у неё была такая же, как тогда у Ости — опасная. — Я не скажу, что она говорила мне чаще, — усмехнулся Левиафан. — Это слишком личное. Вики села на подлокотник кресла напротив Левиафана, перегнулась, отобрала у него бутылку. — Ты знаешь, — она начинает почти шепотом, — я всё думала, как подойти к этому. И всё равно это звучит неправильно в голове. Он не поворачивается: — Тогда не говори. — Не могу, — честно. — Если я молчу, ты тонешь. А я… не умею смотреть, как тонут те, кого люблю. Он дергается. Едва. Но дыхание меняется. — Вики. — Нет, послушай. — Она касается его локтя, но не хватает. Просто касается, как отпечатком пальцев можно удержать душу. — Я знаю, что ты зол на мир. На судьбу. Он закрывает глаза. — Я не зол. — Леви. — Мягко. — Ты хочешь умереть рядом с ней. Просто не физически. Тишина. Глухая. Жгучая. Он ставит бокал на стол. Пальцы побелели. — Она была всем. — голоса почти нет. — Моя ярость. Моё сердце. Моё «чёрт возьми, почему ты такая?». Я просыпался ради неё, дрался ради неё, смеялся, потому что иначе она взорвала бы мой дом к демонам. Вики улыбается — больно, тепло: — Знаю. И она бы тебя потом за это прибила. Ты не пьёшь из любви — ты пьёшь из вины. Ты не один. Ты просто… перестал жить рядом с живыми. Он поворачивается. Голос низкий, опасно ломкий: — А что, если это всё, что у меня осталось? Если я уйду дальше — я оставлю её позади. — Ты не оставишь. — Она смотрит прямо в него. — Ты возьмёшь её с собой. В смехе. В гневе. В каждом разе, когда ты скажешь: «Ты — идиот, но я с тобой». Она хочет жить в тебе, Леви. Не хоронить тебя рядом. Он сглатывает. Не дышит. — А если я не могу? — Тогда я здесь. — шёпотом. — И буду держать рядом, пока сможешь сам. Пауза. Длинная. Краем глаза Леви смотрит на Люцифера, который наблюдал за ними. — Ты боишься, что потеряешь его, — тихо говорит он. — Как я потерял её. Она моргает. Раз. Не плачет. — Я чувствую, что уже, — отвечает она. — Но он рядом, и я вижу его, и слышу. Но всё равно теряю. Он смотрит на неё — по-настоящему. Как на то, что пережило бурю и не сломалось. — Мне страшно, Вик. Она кладёт ладонь на его грудь. Где сердце. Где пепел. — Мне тоже. Всегда. Пауза. Его плечи едва-едва расслабляются. — Ости убила бы нас за этот разговор, — хрипло. — И потом крепко обняла бы, — отвечает она, тихо-тихо. — А потом дала бы в лицо, если бы мы снова начали маяться хуйней. — Я не терапевт, Леви, я не драма-кружок. Я — твой демон. Поэтому — так: неделю без борделей, высыпайся, вылезай из стакана хотя бы раз в день. И займись тем грёбаным проектом, о котором ты говорил сто лет. Мы тебя поднимем. В смысле — бизнес. Хотя если надо, поднимем и тебя. Он отвернулся к огню, промолчал. Первое «спасибо» встало у него в горле и растаяло. Но Вики услышала, как внутри него что-то треснуло — в нужную сторону. Люцифер не слышал слов. И не нужно было. Он видел, как Левиафан стоял слишком близко. Как Вики держала ладонь на его груди — не романтика, нет. То было то прикосновение, которое дают только мёртвым внутри. Чтобы убедиться — ещё жив. Они были молчанием, которое понимали только двое переживших одну смерть. Люцифер смотрел. Спокойно. Его пальцы были в карманах, но кисти дрожали. Он бы предпочёл удар. Крик. Кровь. Но получил тишину — и это оказалось хуже. Мими подошла к нему сбоку — крадётся, будто он зверь, которого нельзя спугнуть, если хочешь остаться живой. — Это не про тебя, — сказала она тихо. Он не ответил. — Люци, они отдавали друг другу не тела. Жизни. Это другое. Он сжал зубы так, что мышцы на скуле ходили как лезвия. — Я знаю, — ровно. — Тогда зачем ты горишь? Он смотрел на Вики. На то, как она выдохнула, как будто наконец смогла дышать. На то, как Леви, потерянный и страшный в своей боли, кивнул ей — словно только что выжил. И только после этого Люцифер отвёл взгляд. Не потому что хотел. А потому что не мог позволить себе оставаться. — Она умеет лечить мёртвых, — сказал он глухо. Мими чуть кивнула. — И вы расстались, помнишь? — ответила она Пауза. — Ты ревнуешь? Он повернул голову, медленно, и посмотрел на неё так, будто мог заставить вселенную замолчать и объясниться. — Я не ревную, — тихо, смертельно честно. И ушёл. Не громко. Не резко. Как те, кто знает: если останусь ещё на секунду — сорвусь. Музыка переменилась. Басы стали наглее. Мими вскинула бровь, залезла на стол. — Я объявляю минуту неприличия! Леви, у тебя стол крепкий? — Стол — да. Я — нет, — выдохнул он, но улыбнулся. Мими танцевала босиком. Юбка сверкала, волосы распускались. Вики стянула худи — одним быстрым движением, будто сбрасывала кожу, в которой дышать больно. — Ты… — он моргнул. — Ты собираешься довести нас всех до инфаркта? Или только кого-то одного? — Мне жарко. И я тоже хочу танцевать. Вики — рядом. На столе. Две ведьмы на алтаре дружбы. Ладони вверх, бёдра в ритме, смех — как выстрелы пробок. Меф хлопал в ладони, кричал что-то непечатное. Люцифер смотрел — туго, молча — и стекло в его руке снова звенело, как струна. — Вики, ты прекрасна, — Мими шепнула в ухо Вики, наклоняясь. — И Люций сейчас сгорит. — Пусть горит, — ответила она, не поворачивая головы. — В аду пожарные без работы. Они соскочили со стола, не прерывая смеха. Вики прошла к бару, наливала всем — хозяйка праздника, хотя праздник — чужой, и дом — не её. Потом были дурацкие тосты, смешные истории — как Ости поставила на место архидемона в три слова; как послала бога удачи — удачно; как в школе делала вид, что спит на лекции, а потом цитировала учебник лучше преподавателя. Потом — тяжёлые. Про тех, кто не вернулся. Про имена на плитах мемориала. Мими и Меф к этому моменту сползли на диван, обнявшись. Уже шептались, уже смеялись губами, уже не здесь. — Мы домой, — сказал Меф, поднимаясь и кивая на Мими. — Завтра меня ждёт тренировка, а её — ад. В хорошем смысле. — Ад — это ты, — Мими кивнула Вики, чмокнула её в щёку. — И ты же — рай. Гениально, правда? Подмигнула и укатила Мефа к двери. Вики допила свой бокал. Спокойно. Красиво. Как будто внутри не было ни одного трещащего нерва. — Я тоже пойду. — тихо, но уверенно. Она поднялась, не глядя на Люцифера. Ни вызова. Ни ожидания. Просто грациозное “похуй на тебя”. Мими, проходя мимо, чмокнула Вики в висок: — Умница. Всегда уходи красиво. И она ушла. Без сцены. Без последнего взгляда через плечо. Без разрушения. Просто… ушла.