В промежутках между. Часть первая.

Она проснулась слишком быстро, как будто тело боялось дать голове время на мысли. Прекрасно. Уже начало говняное. На тумбочке — кружка со вчерашним кофе, телефон, который ночевал лицом вниз, и чёртово солнце, которое посмело светить в окно, будто у кого-то здесь есть право на спокойствие. Одеяло сброшено на пол. Тапок один. Второй — загадка Вселенной. Ладно. Живём. Не вслух — мыслью. Уставшая уверенность той, кто уже видел, как рушится мир, и теперь просто собирает себя по кускам. Холодный пол под ногами. Холодная вода в лицо. Кофе. Горький. Как надо. В отражении — та же ведьма. Не душевнобольная девочка с крыльями и амбициями спасти мир. А женщина, которая уже спасла, и теперь вынуждена жить в его последствиях. Когда-то она считала, что власть — это золото, трон, блеск. На деле — это темные круги под глазами, ответственность как нож под рёбрами и тишина, которую не заполняют даже демоны. Телефон завибрировал. Сообщение от Мими: «Твоё лицо снова на обложке “Красного круга”. Я устала объяснять, что у тебя нет личного демона-визажиста. Наколдуй хотя бы помаду, будь другом.» Вики ухмыльнулась уголком рта. Она допила кофе, оставив на губах горечь, и только тогда позволила себе короткую мысль: Я не разваливаюсь. Я собираюсь в новую форму. Без пафоса. Без публики. Просто факт. Крылья распахнулись — лениво, с треском сухой злости и вчерашних решений. Она вышла в воздух. Город встретил её низким гулом жизни и лёгкой вибрацией чужих молитв, которые летели не к небу, не в ад — а к ней. Хранительница. Девочка-костыль между мирами. Только теперь — с короной из ответственности и характером, которым можно резать стекло. На кухне мэрии — хаос: кружка, папка со схемами по энергопорталам, клинок (потому что почему бы и нет), вчерашний бокал воды, надпись на доске “не убей никого до 11:00”. Она налила чай. Попыталась сделать глоток. Обожглась. — Великолепно. Открыла ноутбук — поток сообщений, запросов: “Ваша Светлость”, “Госпожа”, “Хранительница, срочно”… Вики сделала большой глоток и ответила одному: «Если это не падение моста или демоническая чума — подождёт.» Она была властью. Она была историей в процессе написания. Она была бессмертной, но с глазами демоницы, которой нужен отпуск. И всё равно — внутри грызло. Тонкое, как бумага. Острое, как память. Она потянулась за планшетом — и тут телефон снова пискнул. Люцифер: Не забудь поесть. Вики закатила глаза так сильно, что увидела свою прошлую жизнь. Ответила: «Скучаешь по роли папочки?» Пауза. Три точки на экране. «Я скучаю по тебе.» Она выдохнула — коротко, почти раздражённо. — Ненавижу, когда он так делает, — сказала кружке. Кружка промолчала, стерва. Она закрыла экран. Вдохнула глубоко. Пора быть взрослой, сильной, независимой. Именно в этот момент дверь распахнулась — без стука, как у тех, кто считает себя исключением из правил. Мёрфи вошёл. — Ты выглядишь как… — Так и напиши в отчёте, — бросила она, не оборачиваясь. — “Хранительница жива, но не в восторге”. Он поставил перед ней пакет. Пахло булочками и корицей. — Я подумал… ты не ела. Она посмотрела на пакет, потом на него. — Это попытка меня умаслить? — Это попытка, чтобы ты не начала утро с убийства, — спокойно ответил Мёрф. — Город ещё не готов к твоему голоду. — Убедительно, — вздохнула она. — Что у нас? — Совет по порталам. А затем пару ангелов жалуются, что демоны в городе слишком сексуальны и провоцируют их. Она моргнула. — Это официальная жалоба? — Да. У них был документ. И графики. И презентация. — Ненавижу всех. — Это значит “я очень рада быть мэром”? — Нет, это значит “я хочу уехать в лес и завести козу”. — Ты не завела бы козу, — заметил он. — Минимум дракона. Вики вздохнула. Надела пиджак. Подняла волосы. Убила чай. — Ладно. Пошли спасать мир. Или хотя бы делать вид. И пока они шли к выходу, где-то глубоко внутри, под слоями сарказма и власти, тихо сидела мысль, от которой болело всё: Он скучает. И я — тоже. Но об этом — потом. Сначала — политика, порталы и война с тупостью. И она начала. Не ходила — скользила. Та походка, которая говорит: «я не просила быть великой, но именно вы сделали меня ответственной». Плечи ровные, подбородок наглый, на лице то ли усталость, то ли “я вас всех переживу”. Слева — портал в Небеса. Справа — на Ад. Прямо — её город. Все три мира — как три бывших, которые не могут разойтись нормально. Первое заседание — ангелы. Они гудели как ульи, пахли благовониями и пассивной агрессией. — Хранительница, — протянул какой-то светящийся бухгалтер с крыльями. — Вы нарушаете протокол распределения энергии регенерации. Вы выделили третью долю демонам… — Они, блядь, обугливаются, когда умирают, — Вики щёлкнула планшетом, даже не глядя на говорившего. — Люди хотя бы перерождаются. Ангелы — зализывают крылья. Демонам? Либо кожа как после драки с наждачкой, либо пепел. Так что да — им больше. Ангел попытался возразить. Она подняла палец: — Если вы сейчас произнесёте фразу “но они сами виноваты”, я официально разрешу демонам неделю писать грубые комментарии под вашими религиозными блогами. Хор крылышек шуршал обиженно. Она улыбнулась. Мило. Следом — демоны. Громче, горячее, пахнут как бар в 4 утра: секс, дым, и “я не помню, как сюда попал”. — Хранительница, вы обязаны пересмотреть квоты на силовые отряды… — Нет. — Но… — Нет. — Но демонам важна боевая подготовка! — Прекрасно. Марш тренироваться. В ад. А тут мои правила. Ваши парни вчера пытались пугать туристов, надев шлемы и шипы. Один шип сломался и попал кому-то в глаз. Теперь у меня жалоба и один очень злой хирург. Демон открыл рот. Вики достала бумажку. — Вот отчёт: “пациент кричал, что его атаковали декоративные рога”. Хочешь, чтобы это в хроники попало? Именно там, где твоя мама читает? Он закрыл рот. Правильно, мальчик. Вики шла дальше. Документы. Драмы. Решения, которые никто не хочет принимать, но если она не примет — три мира опять подерутся. В коридоре она поймала своё отражение. Сильная. Спокойная. Глаза — как лезвия стекла. На секунду дернулась мысль: “Блядь… как я вообще сюда попала? Я хотела просто жить.” Пауза. Глубокий вдох. Ну уж хуй с ним. Вперёд. Третья делегация — самая неприятная. Не потому что они злые. Потому что они — уставшие. Два ангела, один демон. Все выглядят так, будто уже трижды пожалели, что вообще попросили встречу. — Хранительница, — начал ангел, поправляя идеально выглаженную мантию. Вид будто говорит: “я трижды сделала глубокий вдох перед этим разговором”. — У нас… ситуация. — Фраза, после которой обычно мир идёт по пизде, — кивнула Вики. — Докладывайте. Демон впереди скрестил руки: — Ангелы жалуются, что в центральной жилой зоне слишком много… запахов серы. — Это называется “готовка”, — буркнула Вики. — Демоны жарят мясо. Вы жарите скуку. Кто-то должен приносить аромат в этот мир. Ангел вспыхнул. — Это не “просто запах”! Это агрессивные пары поджаренной тьмы! Они раздражают крылья! — Да? — Вики посмотрела поверх планшета. — А вчера я получила жалобу от демонической стороны, цитирую: “Ангельские жители выбрасывают на балконе перья, и у меня аллергия на их святость”. Ангел резко вскинул подбородок: — Это естественный процесс линьки! — А это естественный процесс питания, — демон кивнул. — И я не виноват, что куриная грудка пахнет так, будто её благословили розмарином и сожгли в аду. — Это был квази-инфернальный маринад! — ангел едва не задохнулся от возмущения. Вики устало потерла переносицу. — Отлично. Значит так. Первое: никто не жарит крылья, и никто не линяет на чужие балконы. Второе: с сегодняшнего дня в ваше ЖК вводится смешанная кухня на нижнем уровне и общая вентиляция. Ангельская семья жалуется на запах демонов — идёте в общую столовую и нюхаете, что дала судьба. Демон жалуется на перья — идёте гулять, вместо того чтобы нюхать балкон. Ангел и демон обменялись взглядами. Почти синхронно. — И ещё, — Вики жестом остановила их попытку возразить. — Если кто-то из вас снова скажет фразу “мы разные по природе”, я лично пришлю вас в театр современного примирения. Там три часа смотрят, как голубь и ворон обсуждают терапию. Я посмотрела. Это хуже ада. Тишина. Демон медленно кивнул: — Мы… поняли. Ангел тоже кивнул, хотя лицо у него было такое, будто он проглотил чужой принцип. — Отлично, — Вики смягчила тон. — Вы не должны дружить. Не должны обниматься. Просто… научитесь дышать рядом. Мир на этом держится. Они поклонились. Вышли. Дверь закрылась. Она проводила взглядом последнего делегата, дождалась, пока дверь закроется, и рухнула в кресло. Напиток остыл. Равновесие — нет. — Как, блядь, вообще раньше эти земли жили без мэра, — пробормотала она, листая отчёты. В старых документах они числились как “Нейтральные территории”. Нейтральные — ага. Место, где ангелы торговали душами, демоны — совестью, а посредники продавали и тех, и других оптом. Тысячелетиями тут уживались сброд, сделки, подпольные трактиры, контрабанда благодати, сплетни и дешёвые амулеты. И при этом — никакой мэрии. Никакого порядка. Только древнее правило: «Не трожь соседа, если хочешь дожить до утра.» Теперь у них есть она. Хранительница. Женщина, которая каждое утро чинит вселенную скотчем, кофе и угрозами. Она вышла на террасу — воздух кусал кожу, как будто знал, что у неё и так нервы стёрты. Город снизу дышал. Дым, свет, ветер, звон переходов между мирами. Вики упёрлась ладонями в холодный камень парапета, закрыла глаза. Дышать. — Если кто-то ещё сегодня скажет слово “процедура согласования”, я лично утоплю его в фонтане, — сказала она вслух, не для кого, чтобы не взорваться. — Процедура согласования, — раздалось у неё за спиной. Она не вздрогнула. Просто выдохнула — медленно, как перед дракой. — Ты хочешь умереть? — устало. Лёгкая тень легла рядом. Запах — грех, дым, и слишком много силы, чтобы быть законным. — Я уже мёртв, душа моя, — лениво сообщил Люцифер. — И всё равно жизнь со мной сложная. Она открыла глаза. Он стоял рядом, руки в карманах, чёрный воротник прижат ветром к шее, будто ночь на нём сидела. Она усмехнулась, но улыбка вышла хищно-усталой. — Ты ревнуешь к моему городу? Его пальцы легли на её подбородок, мягко, почти уважительно. Почти. — Я ревную к тому, кто теперь с тобой делит ночь. — Никто, — отрезала она. — К сожалению, мне достался только ты и твои долбаные претензии. Он приблизился. Губы почти коснулись её скулы — не поцелуй, нет. Просто право дышать ближе, чем положено. — Ты могла бы сказать, что скучаешь. — А смысл? Ты бы всё равно решил, что я скрываю подпольный роман с бюджетными таблицами. Он усмехнулся тихо, опасно. — Ты скучаешь. — А как ты думаешь? Его палец прошёлся по её нижней губе. Медленно. Достаточно, чтобы воздух стал гуще. — Я могу заставить. — Знаю, — шепнула она, и в голосе было столько вызова, что у самой дрогнули колени. Он наклонился. Поцелуй? Почти. Чёртов миллиметр. Тепло его дыхания обожгло кожу. — Виктория, — низко. — Я скучаю. До боли. До злости. До того, что хочу сломать мир, если ты начнёшь выбирать что-то кроме нас. Она закрыла глаза на секунду, будто вдохнула слишком острый воздух. Когда открыла — взгляд был стеклянно выдержанным. — Я не выбрала “кроме нас”. Я выбрала “вместе с нами”. Он взял её запястье, провёл пальцами по пульсу — чувствуя, как он скачет. Не держал. Проверял, жива ли она от него или вопреки. — Я хочу забрать тебя домой. — Я не могу. — Зато я могу. — Но не сейчас. И мой дом уже здесь. И ты это знаешь. Он чуть наклонил голову. Пальцы обвели её талию так, будто он помнил каждый сантиметр наизусть. — Я ненавижу, что ты ночуешь где-то ещё. — Не начинай. Мы проходили это сотни раз. Это моя работа. — Ты живёшь работой, как будто я мёртв. — Я не живу работой. И я не могу каждый день объяснять тебе, зачем я делаю то, что обязана. — Обязана? Перед кем, блядь? Перед этими бюрократическими ангелами? Перед равновесием? — М-м. А перед кем я должна быть обязана? Трон? Ад? Все твои вечные «должна»? — Я только одно «должна» помню. Что ты должна быть со мной. Она хохочет слишком громко, слишком быстро. — Ну да, а я — к твоим ногам, крылышками вверх, хвостиком вниз? Забудь. — Я не про подчинение, Вики. — Голос низкий, ровный, как ножница по ткани. — Я про присутствие. Про то, что ты исчезаешь. Из моего дня. Из ночей. Из нас. Она хрипло выдохнула. Губы чуть дрогнули — то ли от желания, то ли от злости. — Ненавижу спорить о том, что всё равно никак не изменить. Он поцеловал её. Не нежно. Жадно. Король, который забыл, что трон — не постель. Она ответила тем же — пальцы в его волосах, ногти в затылке, дыхание рваное, как перед дракой. Они оторвались, тяжело дыша. Мир вокруг будто расплавился. — Я не могу задерживаться, — прошептала она, губами касаясь его шеи, — мне пора идти. — Не уходи. — И не хочу, — впервые честно. — Потому что скучаю, Люций. Но, блядь, я уже задолбалась от этих разговоров. Он провёл ладонью по её щеке, затем вниз — к ключице. Прижался лбом. — Я пытаюсь. Чёрт, Вики, я пытаюсь как умею. Она улыбнулась сквозь боль. — Да знаю я, — шепчет она, — вот что бесит. И резко — почти дерзко — поцеловала его в угол губ. Так, чтобы это было обещанием. И прощанием. И угрозой. — Увидимся вечером, Сатана. Он не двинулся. Только сжал её руку — коротко, как клятву. — Всё равно ты моя. Она вырвала ладонь мягко. Не бегством — выбором. — Нет. Я с тобой. Это другое. Крылья раскрылись. Она поднялась в воздух — светлая, опасно-свободная. Город под ней жил как организм на кофеине и адреналине: дым клубился над крышами, фонари мигали нервно, ангелы спорили с демонами прямо на мосту, и кто-то уже ставил ставки, кто первым начнёт драку. Это был не идеальный мир. Но он был её. Вики смотрела сверху — не как богиня. Как тот, кто знает цену выжить среди хаоса. "Я выбрала этот город. Не трон. Не короля. И если вселенная думает, что я отступлю — пусть подождёт." Раздался звук уведомления. Мими: Мать моя равновесная, ты видела? Красный Круг уже пишет, что ты беременна от Люцифера. Официально. Типа. Если родишь маленького Сатану — дай погонять. Я ему бантики купила уже. Ещё одно сообщение. На этот раз короткое, обжигающее. Люцифер: Мы не закончили. Пауза. Она задумалась. Вики: Я тоже. Через секунду — ответ, холодный, как мрамор трона: Люцифер: Ты уже не ночевала дома четыре дня. Она закатила глаза. Вики: Теперь это мой дом. Земли Равновесия. Помнишь? Точка. Вдох. Пауза. Вики (второе сообщение): Но сегодня прилечу. Закинула телефон в дальний ящик. И ещё раз задалась вопросом: “Почему, чёрт, всё так сложно?”. Одни и те же разговоры, одни и те же недопонимания. Они уже прошли тот этап, когда слова рвали воздух. Когда стены дрожали от криков, а между “ты должна” и “я не обязана” стояло расстояние в пропасть. Теперь — тишина. Он сказал, что смирился. Она сделала вид, что поверила. Её новая должность висела между ними, как тонкий нож: блестящий, холодный, неизбежный. Для него каждое её “я обязана быть беспристрастной” звучало как “я больше не твоя”. Она пыталась объяснить — нет, всё не так. Но он слышал только одно: она выбирает не его сторону. Да, она демон. Да, его женщина. Но, чёрт возьми, она больше не принадлежит никому. Даже ему. И где-то глубоко внутри он понимал — именно это его и сводит с ума. К вечеру Вики, как и обещала, улетела в ад. Он встретил её, как буря встречает молнию — тихо, опасно, с предвкушением смерти. Они столкнулись у трона — не лицами, телами, как две силы, которые не умеют мимо. Поцелуй был не “мы скучали”. Поцелуй был “я уничтожу тебя, если ты уйдёшь ещё раз”. Не просьба. Не предупреждение. Приговор. До этого она честно пыталась говорить, объяснять, удержать тональность человеческого разговора. Но четыре дня без неё — это слишком. Четыре дня без её запаха, голоса, взгляда — и от Люцифера осталась только ярость, одетая в кожу мужчины. Глупо было надеяться, что он сможет делать хоть что-то, кроме как делать её. Люцифер держал её лицо одной рукой, второй сжал талию, так что воздух вышибло. Не нежно — правильно. Как будто она его собственность, и только она имела право на это. Она перехватила его запястье, пальцы в кожу, ногти чуть врезались. — Ты бесишь, Люцифер — выдохнула она между поцелуями. — А ты сводишь с ума, — он провёл губами по её скуле, к шее. — И всё равно возвращаешься ко мне. Почему? — Потому что ты… — она зарылась носом в его шею, голос сорвался на шёпот. — ад, к которому я вернусь всегда и добровольно. Он рванул её ближе. Веки опущены, дыхание грубое, руки на её бёдрах — как будто мир держался на этих пальцах. Стол не выжил — они влетели в него, дерево жалобно треснуло. Он поднял её, посадил на поверхность, так близко, что воздух между ними сжался в искру. Лоб к лбу. Губы в миллиметре. Тишина, как перед выстрелом. — Ты всё равно не сможешь уйти от меня, — прошептал он. — Закрой рот и трогай, — ответила она. Он усмехнулся, тихо, почти зверино. — Нет, Вики, — его голос стал ниже, тяжелее. — Это я командую. Он провёл пальцем по её губам, заставляя их приоткрыться. — И ты сделаешь ровно то, что я скажу. Поцелуй сорвался с его губ как приговор — не страсть, а власть, и она, чёрт возьми, всё равно потянулась навстречу. Его ладонь прошла вдоль её бедра, медленно, будто он перечитывал любимую книгу, боясь пропустить строку. Её тело выгнулось само — не ради него, ради себя, ради той тяги, которая жила под кожей. Она поймала его губы зубами, не всерьёз, а чтобы разозлить. Он хмыкнул. Опасно. — Ещё раз так — и я сделаю, чтобы ты неделю дверь дома не открыла, — тихо, почти ласково. — Пообещай, — прошептала она, словно бросала вызов. Он накрыл её рот, подавил смех, забрал дыхание. Она сползла чуть ближе к краю стола, пальцы сжали его плечи, как будто могла удержать бурю. Он держал её за талию, за спину, за волосы — так, как держат то, что никто не имеет права забрать. Её ресницы дрожат. Она ненавидит, как сильно скучала. Он дышит ей в кожу: — Четыре дня я думал о том, как ты выглядишь сейчас… Пауза. Она замерла. — И как будешь звучать. Он медленно, демонстративно поднимает её, удерживая одной рукой, другой скользя по её спине. — Я не хочу ломать стол, — он шепчет ей в ухо. — Я хочу ломать тебя там. Он несёт её к кровати. Каждый шаг — как удар сердца. Каждый его вдох — обещание. Жестокое, сладкое, неизбежное. Она цепляется сильнее. Ему нравится, как она пытается выглядеть гордой, когда тело уже предаёт её. Кровать под ними мягко стонет, когда он опускает её. Его ладонь ложится ей на горло — не давит, просто держит, властвует, забирает выбор. — Теперь, — тихо, хрипло, с улыбкой, от которой душа дрожит, — попроси меня правильно. Она улыбается в ответ: — Мой Сатана,— прошептала, — я умираю, как сильно хочу тебя. Поэтом разорви меня и собери заново. Секунда. И всё рушится — его самообладание, его дистанция, его привычка быть богом в любом диалоге. Он выдыхает тяжело, низко, будто её слова прошили грудь изнутри. Не похоть — голод. Глубокий, почти звериный. — Осторожнее с желаниями, милая. Я умею их исполнять слишком буквально. Он рывком притягивает её к себе, ткань рвётся, звук резкий, сладкий, как вздох боли. Она задыхается от близости, пытается что-то сказать, но воздух прилипает к губам. — А аккуратнее нельзя? — выдыхает с нервным смехом. Он поднимает взгляд, челюсть сжата, дыхание сбито. — Четыре дня, Вики. Четыре грёбаных дня. Хочешь аккуратно — не исчезай. Он смотрит на неё — на то, как ткань её топа лежит мёртвым флагом на полу. Сбрасывает остатки своей одежды одним резким движением, будто избавляясь не от ткани, а от сдержанности. Глаза не отрываются от неё ни на секунду. Взгляд тяжёлый, метящий, как прикосновение без права на отказ. Он не наклоняется. Просто стоит — голый, в полумраке, с дыханием, которое гудит от силы. — Сними с меня ремень, — говорит тихо. Ни просьба. Ни приказ. Что-то между. То, чему не отказывают. Она приподнялась, скользнула ближе — медленно, будто проверяла, сколько контроля он готов ей отдать. Тень от его плеч падала на её кожу. Голый торс, дыхание ровное, глаза — слишком красные, как адское пламя. Она подползла ближе, встала на колени, и, не отводя взгляда, потянулась к его ремню. Пряжка щёлкнула — коротко, громко, как выстрел. Она сняла ремень, бросила в сторону. Не аккуратно — нарочно. — Продолжай, — сказал он тихо. Голос был не приказом, а проверкой. Она провела ладонью по его животу, чуть ниже, чувствуя, как напряглись мышцы под её пальцами. Воздух между ними стал вязким, горячим. Она не отводила взгляда — дышала ему в губы, не касаясь. Он смотрел прямо в неё — неподвижный, напряжённый, как зверь, готовый рвануться. — Думаешь, выдержишь то, что разбудила? — тихо, низко, почти рычание. Она улыбнулась, не опуская глаз: — Не думаю. Я точно знаю. Её губы скользнули по его шее. Сначала медленно, будто изучали. Потом — жаднее. Поцелуи двигались ниже, по линии ключицы, по груди по татуировкам, туда, где его дыхание сорвалось впервые. Он сжал пальцами её затылок — не останавливая, а направляя. Она прижалась ближе, и дыхание стало общим. Воздух между ними дрожал, будто не выдерживал. Поцелуи уходили ниже. Люцифер опустил взгляд, задержал дыхание, позволил себе секунду — только секунду — чтобы насладиться тем, как она выглядит: дерзкая, сексуальная, покорная. Она стояла перед ним — беззащитная, голая и блять его, готовая на всё. — Ещё шаг, — сказал он хрипло. — И я не остановлюсь. Она подняла глаза, встретила его взгляд, и улыбнулась — чуть-чуть, как будто специально искала опасность. — А я и не просила. Он выдохнул, резко, будто эти слова пробили все оставшиеся стены. И она сдаётся. Начинает с поцелуя. Потом обхватывает его губами, добавляя язык. Он почувствовал, как напряжение в груди превращается в гул — не от страсти, от того, что она берёт его в рот. Каждое движение языка, каждое судорожное глотание, каждый её стон — сводит его с ума. Он берёт её за подбородок, заставляя поднять взгляд. — Смотри на меня, — тихо, хрипло, с угрозой. — Я хочу видеть. И он видел всё — её изгибающуюся спину, аппетитную задницу, которую точно укусит позже. И она смотрела на него, замедляясь, впуская глубже, почти до боли, почти до конца. — Как ты там сегодня сказала? “К твоим ногам, крылышками вверх, хвостиком вниз” Он усмехнулся, хищно, как зверь, у которого наконец отпустили поводок. Одним движением перехватил её, перевернул на спину. Она простонала от неожиданности, но не сопротивлялась. — Ты и не это сделаешь, милая, потому что сама хочешь. Пальцы сжали её бёдра, крепко, почти болезненно. Он вошёл в неё — неторопливо, уверенно, с тем самым чувством власти, которое ей так нравилось. Она выгнулась, сдерживая стон, но он поймал её за подбородок, заставил смотреть прямо в глаза. — Ещё раз попробуешь молчать — и я заставлю тебя кричать, — тихо. Она выдохнула, губы дрогнули. — Тогда научи меня, Люций. И он учил. Не словами — прикосновениями, взглядом, тем ритмом, в котором не было жалости. Она схватила его за затылок и притянула. Не могла говорить, хотела лишь чувствовать его язык у себя на губах. Толчки резкие и почти на всю длину. Этого хватало, чтобы у Вики заныло тело и поплыло перед глазами. — Да. Так. — Не смей закрывать глаза, Вики. Рука впилась в её бедро. Вторая упиралась в спинку кровати. Взгляд на неё. Её тело дрогнуло, пальцы впились в его плечи, дыхание сорвалось в тихий неприличный смешок-стон, она была на финише. Он чувствовал, как её тело сдаётся, как она начинает сильнее сжимать его член своим телом. Один толчок. Сильный. Грубый. До конца. И она зарычала, впиваясь ногтями в его руку, а второй — в простынь. — Подожди, Люций, — хрипела, — стой я… Он знал, что она всегда пытается сдержаться, не позволяя себе кончить сильнее и каждый раз требуя дать ей время после оргазма. Но с ним это никогда не работало. Он ускорился. Ритм стал почти невыносимым — быстрым, резким, без права на передышку. Она пыталась вырваться, задыхалась, но каждое его движение приближало к краю. Он вбивал её в матрас, входя до конца, ловил за бёдра, заставлял принять его полностью. Когда он раздвинул её ноги ещё шире и вошёл завершающими толчками, волна накрыла её. Она излилась на него, крича от второго оргазма, который настиг раньше, чем первый успел уйти. Тело выгнулось, пальцы впились в его спину, губы дрожали. Он кончил вместе с ней, чувствуя, как её дрожь проходит по нему током. Он не отпускал. Держал крепче, сильнее, как будто боялся, что она снова исчезнет. Она кончала снова — не потому что хотела, а потому что он не позволял ей остановиться. И это было прекрасно. И страшно. И правильно. Так, как должно быть между ними. — Вот так, — прошептал он ей в висок, губами едва касаясь кожи. — Умничка. Он всё ещё держал её. Тело под ним дрожало, кожа влажная, дыхание сбивалось. Она попыталась пошевелиться, но его ладони не отпустили. — Почему ты каждый раз пытаешься вылезти из-под меня? — тихо, почти спокойно, но так, что внутри дрогнуло. Она замялась, слова не шли. — Я… не знаю. — Врёшь. Он провёл пальцем по её щеке, заставил посмотреть на себя. — Это потому что тебе страшно… или потому что тебе слишком хорошо? Она выдохнула, смутилась, спрятала взгляд. — Потому что потом я не могу остановиться, — шепнула. — И мне стыдно. — Стыдно? — он усмехнулся, почти нежно. — За что? — За то, как… мокро. Как будто я теряю контроль. Он улыбнулся, опуская лоб к её лбу. — А я именно за это тебя и люблю, Вики. За то, как ты теряешь контроль и что теряешь его только со мной. Она закрыла глаза и пыталась отвернуться от него. Он не дал ей. Ладонь легла на затылок, заставляя снова встретиться взглядами. — Посмотри на меня, — тихо, но так, что в голосе слышался приказ. —Ты же знаешь, что я завожусь, когда ты такая мокрая? Она сглотнула, губы дрожали. — Я просто… не хочу, чтобы ты видел меня такой. Он усмехнулся — устало, опасно, почти ласково. — Какой такой? Настоящей? Удовлетворённой? — Слабой. — Ты не слабая, — он провёл большим пальцем по её губам. — Это я делаю тебя слабой. Это я довожу тебя до такого состояния. Он прижался лбом к её виску, дыхание горячее, низкое. — И я, блядь, горжусь каждым твоим выдохом, каждой дрожью, каждым звуком, который ты пытаешься скрыть. Он опустил ладонь на её живот, пальцами скользнул чуть ниже — не чтобы продолжить, а чтобы дать почувствовать, что всё под контролем. — Это не стыд, Вики. Это моя работа. Делать тебя такой. Она тихо выдохнула, сжимая простыню. — Тогда… я делаюсь твоей работой слишком часто. Он рассмеялся — низко, коротко. — Нет, милая. Ты — моё искусство. Он замолчал. Её пальцы нашли его руку и остались там — без слов. Утром она проснулась от того, что кто-то очень наглый дышал ей в шею и трогал бедро, как будто оно его. — Не вздумай, — пробормотала Вики, не открывая глаза. — Я уже думал, — лениво, с той самой улыбкой, от которой у половины ада желание, у второй — инфаркт. — Но у тебя совещание. — И ты решил вести себя прилично? — Нет. Просто хочу, чтобы ты пришла туда на своих ногах, а не на моих руках. Вчерашнее — ты помнишь? Она шлёпнула его подушкой. — Заткнись. — Всегда мечтал услышать это в свой адрес утром. Она поднялась: голая, красивая. А он просто смотрел. Не двигался. Только смотрел. В его взгляде не было голода — он был сытым, но всё равно жадным. Так смотрят не на тело. На то, что принадлежит. — Не смотри так, — сказала она, подходя к зеркалу. — Не могу, — ответил он. — Мне за это и место в аду дали. Она рассмеялась — тихо, искренне. Шагнула в ванную, и дверь закрылась за ней мягким щелчком. Шум воды наполнил комнату, разбавив воздух, ещё пахнущий ночью. Люцифер остался лежать, глядя на щель под дверью, где играло отражение света. И подумал, что, возможно, если бы ад имел звук, он звучал бы именно так — как её душ после их секса.