В промежутках между. Часть первая.

Клуб жил. Пахло новой мебелью, бархатом сидений, пылью прожекторов и нетерпением. Техники ругались у сцены, Драко гонял гаммы так, будто соблазнял саму тьму, Мёрфи раздавал распоряжения, превращая хаос в музыку. А Вики сидела на полу между кабелями и коробками, в огромной толстовке и с чашкой холодного кофе, проверяя список артистов и тайминг света. Она выглядела как генеральный директор хаоса и маленький уставший демон одновременно. — Свет к первому выходу мягче, — пробормотала она, помечая красным. — Я не хочу, чтобы зрителей ослепило от первой же песни, нам нужны эмоции, не инфаркт. Мёрфи поднял глаза от планшета. — Ты не спишь? — Не умею. Не сегодня. Он хотел ответить, но её телефон вибрировал. Экран загорелся красным заголовком: “Красный круг” — Специальный выпуск “Король Ада или Король Ревности?” Она коснулась экрана. Статья открылась. Первое фото — Люцифер, на крыльце перед тем рестораном. Выхваченный вспышкой профиль. Кулак с кровью на костяшках. Марк — согнувшийся, рот в крови. Подпись: “Люцифер избил нового фаворита Виктории Окс. Ад не прощает конкурентов.” Ни слова про то, что Марк был там с другой. Ни слова про то, что Вики дала ему пощёчину первой. Только картинка: великий Сатана — ревнивый, яростный, одержимый. И комментарии: “Шепфа, он всё ещё её любит.” “Да она же играет чувствами короля!” “Марку лучше бежать, пока жив.” “Хранительница снова меняет игрушки?” Ну конечно, женщина виновата. Классика. Вики замерла. Скулы сжались. Горло стянуло вязкой тишиной. Её пальцы дрогнули на экране. Только одно имя прозвучало внутри: Люций… Мёрфи подошёл тихо. Посмотрел на фото. Сжал челюсть. — Он придурок, — сказал он спокойно. Она фыркнула, но в голосе держалась трещина. — Не оправдывай меня. Я сама выбрала весь этот цирк. — Я не про тебя. Мёрфи сел рядом. — Предупреждать надо было. Хотя бы меня. Я бы Марка сам выкинул — раньше, аккуратней и без прессы. Она засмеялась. Мягко. Горько. Посмотрела на сцену. На свет. На свою мечту, которую строила с оголёнными нервами. — Давай работать, — тихо сказала она. — Мне нужно успеть, пока мир не решил, что я — сошла с ума… Она поднялась. Завязала волосы. Спину выпрямила так, будто на неё снова смотрели небеса. И пошла отдавать команды. Телефон остался на полу, открытый на фото, где два мира били друг друга из-за женщины, которая просто хотела построить свой. Земли Равновесия ночью выглядели так, будто кто-то попытался скрестить рай и ад, а потом забыл выключить подсветку. Неон отражался в воде каналов, мосты дышали паром, на углах — музыканты, глифт, смех, торговцы душами и лавандой. Город гудел, как тело после греха. Люцифер стоял у входа в клуб. Небо — чужое. Воздух — чистый до отвращения. Здесь всё было слишком громко. Слишком живо. Слишком её. Он остановился. Надпись будто била по памяти — по тому месту, где сердце когда-то было живым органом, а не просто пульсом, синхронизированным с чьим-то дыханием. Он поднял взгляд. Вывеска светилась мягким золотом, словно кусок киношного рая, вырезанный из двадцатых годов. Rises the Moon. Память, от которой хотелось выпить всё, что горит, и выбросить луну в океан. Сраное, прекрасное название. И он помнил, откуда оно. Он помнил, как она пела. Как он сказал, что демонам не нужны песни. И как она всё равно написала её — для него. Смелая. Упрямая. Его личная катастрофа в человеческом теле. Сейчас она открывала клуб с этим названием. Клуб. Как будто всё, что между ними было, можно превратить в вывеску и коктейль с вишенкой. — Красивое место, — сказала Мими. Её голос — дым, сладкий и ядовитый. Рядом Меф — зевая, как кот после оргии с вечной ухмылкой и стаканом, с которым, казалось, родился. Левиафан щурился на свет вывески, будто та пыталась выжечь ему глаза. — Красивое место, да? — повторил Люцифер. Голос у него был низкий, ровный, но с металлическим привкусом. — Ты даже не представляешь, насколько. Они двинулись к дверям. Толпа у входа — смесь ангелов, демонов. Редкая хрень, чтобы все два вида стояли в одной очереди и не перегрызли друг другу глотки. Но для Вики делали исключения. Охранник заметил Люцифера, глаза округлились, очередь зашепталась. — Ваше Величество, — промямлил демон у входа. — Расслабься, я просто пришёл на концерт, — отрезал тот. И в тот момент, когда гул толпы накрыл его, всё смешалось — дым, свет, саксофон, запах духов и женских тел. Он услышал первые аккорды джаза. И снова осознал, что это действительно их песня. Он не был готов. Но, чёрт возьми, кто вообще готов к Вики Окс. Неон бьёт в глаза. Капли скатываются по стеклу, как время по нервам. Земли Равновесия тонут в музыке — громкой и до боли знакомой. Два месяца ада ради этой ночи. Два месяца работы, нервов и кофе, литры глифта и три срыва подряд. Каждый кирпич, каждый прожектор, каждый барный стул — её выбор. И да, если бы существовали премии за контроль, она бы взяла все. Её замок разрушен, её любовь похоронена под молчанием, зато плитка в туалете выложена идеально. Баланс восстановлен, суки. В гримёрке пахло потом, гримом и электричеством. Свет бил в зеркало — тускло, дрожащими кругами. Вики сидела, будто в капсуле перед вылетом. Пальцы дрожали, но макияж — безупречен. Даже в аду не найдёшь демона, который осмелится сказать иначе. На столике — бокал глифта, недопитый. На стене — афиша. Rises the Moon. Название мигало неоном, как напоминание: если я сегодня не почувствую себя живой — больше не почувствую никогда. Она провела рукой по волосам, вдохнула — медленно, ровно. Боль внутри отзывалась теплом между рёбер. Он не придёт. Но тело всё ещё помнило его — жар, тяжесть, запах. От одной мысли где-то глубоко внутри будто зажгли спичку. — Ты готова? — Мёрфи стоял в дверях, опираясь плечом о косяк. Голос низкий, спокойный, чтобы сбить её из этой лихорадки. Татуированные руки, рубашка закатана до локтей, на шее цепь. Он был слишком спокоен для такого вечера. И слишком красив, чтобы не бесить. — Я не та, кто должна отвечать на этот вопрос, — ответила она, глядя в зеркало. — Какая посадка? — Полная. Даже стоячие места заняты. Ангелы, демоны — все пришли посмотреть на королеву нейтралитета. — Не называй меня так. — Как? Королевой или нейтралитетом? — Да. Он усмехнулся, зашёл внутрь. — Драко уже здесь. Переодевается. Говорит, если ещё раз ты заставишь его танцевать на Рождество, он подаст на тебя в суд от имени всего джаз-сообщества. — Пусть попробует, — Вики встала, поправляя пиджак. — Я выиграю, как всегда. Он подошёл ближе. — Ты дрожишь. — Просто холодно. — На Землях Равновесия не бывает холодно. — Значит, это нервы. Он протянул ей бокал. — Сделай глоток. — После. — После — может быть поздно. Она взяла бокал, сделала крошечный глоток. Глифт обжёг язык, пробежал по венам. — Хуже не стало. — Лучше? — Посмотрим после аплодисментов. Мёрфи чуть склонил голову. — Ты знаешь, что он не придёт. — Я не жду. — Врёшь. — Всегда. Он усмехнулся. — Ладно, звезда, через десять минут выходим. — Мёрф, — тихо сказала она. — Если я сегодня провалюсь… — Ты не провалишься. — Но если… — Тогда я буду пить с тобой до утра. И мы сделаем вид, что это было частью шоу. Она усмехнулась. — У тебя всегда есть план “Б”. — У тебя всегда есть план “Ад”. Когда дверь за ним закрылась, Вики осталась одна. Села обратно перед зеркалом. Сила Мальбонте текла в её венах, но держалась где-то на уровне «не падай, Вики, пока не зажгутся огни». Свет дрожал. В отражении — не демон, не хранительница, не дочь Винчесто. Женщина. Одинокая, уставшая, красивая до злости. Она медленно провела пальцем по губам. «Если он придёт — я выдержу. Если не придёт — выживу. Сегодня — мой дом. Не его.» В клубе стоял гул толпы. Гостей провожали к их столикам, джаз лениво заполнял пространство. Воздух дрожал от разговоров, гулких шагов и запаха глифта. На входе красовалась красная дорожка — декоративная ерунда, но Вики это нравилось. Рождество всё-таки. Маленькая дань человеческим воспоминаниям: охранник со списком, стойка с лентой, приглушённый свет. Клуб гудел. Музыка лилась сквозь дым и смех, растворяясь в аромате алкоголя, духов и дорогих грехов. На стенах — свет, блики, отражения. В каждом — она. «Rises the Moon» выглядел не как заведение. Он был исповедью. Бар, сцена, белый рояль в центре зала, зеркала в золоте и мягкие кресла, где даже ангелы сидели, будто стыд — это вчерашний концепт. Она хотела бурлеск — с телами, блёстками, грехом на коже. Но вместо этого построила храм. Храм искусства, музыки, и того, чего ей больше всего не хватало — равновесия. Хотя, кого она обманывает — бурлеск всё равно выжил в каждой детали: в изгибах барных ламп, в блеске хрусталя, в шелесте платьев, обтягивающих слишком идеальные тела. Ангелы и демоны пили из одних бокалов. Рядом — смеялись, спорили, флиртовали. Ад и Небеса здесь говорили на одном языке — на языке вина и джаза. Мими была в восторге. — Ну ни хрена себе, Вики, — прошептала она, занимая место в VIP-зоне. — Это не клуб. Это афродизиак в интерьере. Она обвела взглядом зал, сияющий от софитов. Всё идеально: от белого рояля до полированных перил. Вики могла выжать стиль даже из пепла. Мими знала, что здесь будут соблазн и провокация, но такого не ждала. — Владыка Тьмы, — мягко произнесла официантка, склонившись перед компанией, — добро пожаловать в Rises the Moon. Принц Ада Мефистофель, дочь Мамона — Мими, сын Алхазара — Левиафан. Её голос звенел, как бокал шампанского — звонкий, опасный. Люцифер поднял глаза, мельком скользнув взглядом по девушке. — Принеси мне что-нибудь с градусом. А им — коктейли с зонтиками. — Да, владыка. Хотите выбрать десерт сейчас? — Нет, — ответили они хором. Не грубо. Просто так, как говорят те, кто устал быть. Левиафан усмехнулся, наблюдая за залом. — Похоже, у Вики теперь есть своя Цитадель. Только со вкусом. Мими подняла бокал. — За неё. За Рождество. И за то, что хоть кто-то здесь всё ещё умеет мечтать. Свет погас. Разговоры стихли. Музыка перерезала тишину, как лезвие. Три экрана вспыхнули в темноте — и на них появилась она. Воздух дрогнул, и на мгновение стало так тихо, что можно было услышать, как дышит зал. Вики давно перестала тратить энергию впустую — если можно воспользоваться человеческой техникой, зачем жечь силу демона? На экране — её лицо. Холодное. Прекрасное. До боли настоящее. — Вы здесь, в Rises the Moon. Вы — мои гости. Здесь можно быть кем угодно. Хоть святым, хоть грешником. Хоть всем сразу. С Рождеством. Она улыбнулась — и мир хрустнул. Белый рояль в центре зала — холодный, как лёд. На крышке отражался свет люстр, и казалось, будто он плывёт по чёрному морю. Сцена вспыхнула. И вот он — Драко. Сексуальный брюнет с руками, созданными для греха, и телом, которое стоило бы оформить в музей как «Опасное Искусство». Пальцы — на клавишах, дыхание — на долю секунды быстрее ритма. Он не играл — он раздевал звук. Каждая нота — прикосновение. Каждая пауза — вздох. Он почти не касался клавиш. Всё звучало так, будто рояль сам подчинялся его дыханию. Играл — как она воображала себе когда-то, думая о демоне за роялем: красиво, хищно и с тем взглядом, от которого женщины теряют имя, а мужчины — гордость. И тут выходит она. Вики. Никакого пафоса. Просто шаг — и зал замолчал. Рождество — Христианский праздник, но её платье цвета крови, линии, облегающее тело и крой, кричащий: “Да, я знаю, что вы смотрите.” Всё было совсем не по-христиански. Она идёт не на сцену — на охоту. Он знал эту походку. Этот взгляд. Этот вызов. «Ты смотришь?» — мелькнуло в её голове. Она знала, где он. Даже не нужно было искать глазами. Люцифер не двинулся. Даже моргнуть забыл. Этот голос внутри сказал: не вздумай встать. Не дай им увидеть, что тебе больно. Но боль уже сидела в груди, как старая привычка. Музыка зазвучала тихо, почти нежно. Драко — за роялем. Пальцы скользят, как по коже. Он играет для всех. А она — для одного. Её голос — не ангельский, не демонический, а человеческий. Сломанный и живой. Каждая строчка будто вырывалась из груди с боем. Она села на край рояля, скользнув рукой по крышке, и улыбнулась Драко. Тот ответил кивком. Флирт. На публику. Для шоу. Но он, Люцифер, знал лучше — каждое движение она делает осознанно. Каждая улыбка, каждая нота — поцелуй из прошлого. Строки ударили в грудь: Иногда кажется, что дни никогда не закончатся. Солнце упирается в землю, чтобы подразнить тебя… Он узнал. Эта песня. Их песня. Написанная после первой ночи. После первого «останься». Она пела, но внутри думала: Ты слышишь меня, Люций? Ты узнаёшь эту песню? Ту самую, что родилась между поцелуем и ударом сердца? Она знала: он ненавидит этот рояль, эти аккорды, этот блестящий зал. Он ненавидит то, как она поёт, если песня не принадлежит ему. А сегодня — она принадлежала только ему. Только он был в каждой ноте, в каждом вдохе, в каждой запоздалой дрожи. Она спела куплет, повернулась к Драко, и он ответил ей на аккордах. Флирт? Возможно. Провокация? Абсолютно. И весь зал аплодировал тому, что для него было издевкой. Она двигалась так, будто каждое касание клавиши — продолжение её тела. Села на крышку рояля. Толпа плыла за ней, не замечая, что сцена — поле боя. Дыши, дыши, дыши… Последние слова растворились в снежных искрах, что посыпались сверху. Она сотворила снег — свой старый трюк. Магия в чистом виде. Холод, свет, музыка. Всё, что делало её живой. Он смотрел. И ненавидел, что всё ещё чувствует. Хотел разорвать этот зал пополам, чтобы осталась только она и он. Но просто сидел. И пил. До дна. Аплодисменты били в уши, как дождь по стеклу. Сцена медленно гасла, огни тускнели, а внутри — только тишина. Та самая, что громче любых оваций. Она стояла, всё ещё улыбаясь. Кожа светилась потом и светом прожекторов. Руки дрожали — не от страха, от жизни. Её глаза скользнули по залу — и нашли его. Люцифера. Он не аплодировал. Просто сидел. Смотрел. И пил. Она выдохнула, чуть опустив голову, и пошла за кулисы. Где-то позади Мёрфи командовал персоналом, кто-то ронял бокалы, кто-то смеялся — а она шла через этот хаос, как сквозь дым. Если бы не каблуки, её шаги были бы бесшумны. — Вики, детка! — голос Мими выстрелил, как пробка из шампанского. — Это было… адски прекрасно! Мими влетела в гримёрку, сияя, как сама Рождественская звезда. — Эти твои танцовщицы — чёртов огонь! — Спасибо, — улыбнулась Вики. — А как тебе Драко? — Драко?.. — Мими сделала вид, что ищет слова. — Слушай, я бы его… — Мими! — осадил её Меф, заходя следом. — Я тут стою вообще-то. — А я и не скрываюсь. Меф хмыкнул. Левиафан появился последним — мрачный, с бутылкой, запахом виски и тоски. — Зачёт, Вик. — Ты уже навсегда женат на бутылке? — усмехнулась она. Он пожал плечами. — После Ости я женат только на забвении. — У тебя токсичные отношения, Леви, — тихо заметила Вики. — Зато стабильные, — ответил он и выпил прямо из горла. Все смеялись. Она — тоже. Но внутри всё выгорало. Он не подошёл. Люцифер просто остался сидеть за столом, как будто его держали гвозди. Чувствовал, как другие обнимают её, целуют в щёку, поднимают бокалы. Знал — и медленно сходил с ума. Она флиртует. Она смеётся. Она снова дышит без него. И это было хуже, чем боль. Потому что значит, что она больше не принадлежит. В зале пахло глифтом и ожиданием. Гул голосов поднимался, как волна. Все хотели её видеть. Она выходит из-за кулис — и мир будто щёлкает затвором. На секунду даже музыка теряет темп. Её взгляд скользит по залу. В первом ряду — Дин. Свет ловит его профиль: крылья аккуратно сложены, взгляд спокоен, почти взрослый. Рядом — Лилу. Хрупкая, рыжая, с улыбкой, от которой хочется верить в чудеса. Он держит её за руку — не ради жеста, а будто боится потерять. Они смотрят на сцену с тем выражением, что раньше было только в её глазах: смесь гордости и тоски. И Вики вдруг становится больно. Она помнит, как когда-то верила, что они с Дином изменят этот мир. Теперь он делает это без неё…с другой. Чуть дальше, за полукруглым столом, сидит Винчесто. Её отец. Серый костюм, белоснежная рубашка, запонки из чёрного обсидиана. Он выглядит как сама власть, уставшая от собственных решений. Он видит её — кивает. Всего лишь кивок. Но этого хватает, чтобы внутри у неё что-то щёлкнуло. Она была готова умереть за него. Хотя всю свою человеческую жизнь не знала о его существовании. Дальше — старые знакомые: чиновники, советники, пара мелких архангелов, пара демонов среднего звена. Все с одинаковыми лицами — будто пришли не на праздник, а на заседание. Лишь один стол живой. Тот самый — VIP. Мими полулежит на диване, в платье цвета шампанского, и болтает с Мефом, который уже успел снять пиджак и закатать рукава. Левиафан пьёт прямо из бутылки — как будто за ночь пытается утопить всё, что ещё помнит. И рядом — он. Король, который ненавидит праздники, но всё равно пришёл. Чёрный костюм, рубашка расстёгнута у горла, запонок нет. Он выглядит, как воплощённое «не подходи». И всё же, когда она выходит, его взгляд врезается в неё так, будто воздух между ними горит. Не мигает. Не двигается. Только смотрит. И ей становится жарко. Он пришёл. Всё-таки пришёл. Она шла между рядами — мимо ангелов, демонов, советников и старых лиц, которые когда-то говорили ей, что “женщина не может быть хранительницей”. Сцена отдалялась, и зал снова обретал голос. Фужеры звенели, джаз плавился в воздухе, свет отражался от зеркал, и всё это было таким живым, что хотелось просто — дышать. Вики подошла к своему столику. Мими первая вскочила, обняла, чуть не разлив бокал: — Детка, если бы это был конкурс, я бы отдала тебе не только кубок, но и душу. — Ты её уже продала Мефу, — усмехнулась Вики. Меф, сидящий рядом, лениво подмигнул, приподняв бокал: — И не жалуюсь. — Ещё бы, — ответила Мими, шлёпнув его по плечу. — Ты не ангел, чтобы страдать от совести. Левиафан откинулся на спинку дивана, уставившись в потолок, где плавали снежные искры — её магия ещё не рассеялась. — Если бы Ад выглядел так каждую ночь, я бы не пил. — Ты бы всё равно пил, — хором ответили все трое. Он усмехнулся и сделал большой глоток. Сердце всё ещё било барабаны. Она слышала их голоса, но сознание гуляло по залу. Он молчит. Люцифер крутит бокал, не сводя с неё взгляда. Когда она повернулась — они встретились глазами. Секунда. Вечность. Всё между этим. — Что? — бросает она тихо, не выдержав. — Хочешь что-то сказать? — Я наслаждаюсь шоу, — отвечает он спокойно, без улыбки. — Ты ведь ради этого всё устроила, верно? Мими моментально поднимает бокал: — Оу-оу, не начинайте! Это вечер без политики и без личных драм! — Она звонко чокается с Мефом. — Пейте, дети Ада, пока Равновесие не рухнуло! Смех разряжается, но напряжение остаётся. Вики делает глоток. Её голос мягкий, но под ним — сталь: — Если тебе не нравится, можешь уйти. — А если нравится? — спокойно отвечает он. Она опустилась на край кресла между Мефом и Люцифером. На сантиметр ближе к последнему, чем требовал протокол — на сантиметр дальше, чем хотело тело. Её аромат — миндаль, дым и что-то тёплое, домашнее. Его взгляд — на профиле; не мигает. — Впечатления? — спросила Вики, налив себе воды. — Я готова к страшной правде. — Я уже сказал бармену, что возьму рояль в аренду, — лениво бросил Меф. — Для спальни. Для… оркестровых экспериментов. — Ну да, — хмыкнула Мими. — Меф любит, когда у мебельки есть крышка. — И ножки, — уточнил он. — Длинные. — Отвратительно, — сказала Вики, не скрывая улыбки. — Продолжайте. Люцифер всё это время молчал. Что в нём изменилось — не ухватить словом: та же осанка, та же черта рта. Но из тишины сочилась сила. Он повернул голову. Их взгляды столкнулись, как штыки. — Ты выбрала правильный первый трек, — сказал он ровно. — Нагло. Умно. Жестоко. — Жестоко? — Вики приподняла бровь. — На публику так не скажешь, — вмешалась Мими и кивнула на зал, — но кое-кто здесь любит, когда его бьют музыкой. — Я люблю, когда держат темп, — сказал Люцифер, не отводя глаз. — Ты держишь. Где-то сзади официантка поставила на стол высокий графин. — И всё-таки, — Вики повернулась к компании, — консилиум: свет — окей? Режиссура? Балет? — Свет — как сплетня: показывает главное и оставляет тени, — сказал Меф. — Балет — хищный. — Бар — быстрее, — приказала Мими мимоходом. — И ещё… твоё платье, детка. Оно отдельно заслуживает премии «Как исповедоваться без слов». — Спасибо, — сухо кивнула Вики. — Я старалась говорить без микрофона. Левиафан усмехнулся: — Ты говорила громче любого микрофона. Люцифер взял её бокал,— вода, поставил обратно. Не касаясь пальцев. Почти. — Без глифта? — буднично. — Вечер длинный, — так же буднично. — Разумный выбор, — сказал он, и в слове «разумный» заметно звякнуло «горжусь». Они болтали обо всём и ни о чём. Он просто смотрел. Плевать на танцовщиц, на музыку, на пианиста, который весь вечер раздражал его. Когда-то она обещала: «Я буду делать всё, что скажет мой король». А теперь король сидит в её клубе и не знает, куда деть руки. Клуб гудел, смех и бокалы звенели, но их столик жил в другой частоте. Вики наклонилась вперёд, пальцами коснувшись тонкой ножки бокала, будто прятала дрожь в стекле. Губы двинулись едва заметно: — …Спасибо. Она не смотрела на него — глаза на свете под люстрой, будто там легче не чувствовать. Но он понял. Конечно понял, о чём она — о Марке, о крови на костяшках, о взгляде, который видел только её, пока мир щёлкал вспышками. Люцифер тоже не повернул головы. Только медленно провёл большим пальцем по краю бокала, как по лезвию. — За что? — его голос был мягким. — За то, что… — она еле заметно сглотнула. — Сделал то, что сделал. Пауза. Длиннее, чем следовало быть между двумя, которые когда-то умели дышать вместе. Он наконец посмотрел. Прямо. Без защиты. — Я не бил его из-за тебя. — Ложь, — она выдохнула, почти усмехнувшись уголком губ. — Ты не умеешь ненавидеть… беспричинно. Он чуть-чуть подался ближе — на миллиметр, которого никто не заметил бы, кроме неё. Голос стал ниже, глуже, с хриплым оттенком признания, которое нельзя произносить: — За слезу, Вики. Я сделал это из-за слезы в тот вечер. Никто не достоин твоих слёз. Она сжала пальцы в кулак — так, что ногти врезались в ладонь. — А ты достоин? Его взгляд упал на её губы, и снова поднялся. — Я претендую на правду. И правда в том, что он был… ненужным шумом. Её улыбка дрогнула — красивая, горькая, взрослая. Они оба откинулись чуть назад. Сделали вид, что ничего не произошло. Но клуб стал звучать громче. Или это просто сердце перестало попадать в такт. — Ладно, ребята, — Мими встала, поправляя волосы. — Мы пойдём. Чертовски долгий день. Меф поднялся следом, лениво застёгивая манжету: — Не оправдывай своё желание поскорее трахнуть Принца Ада «чертовски долгим днём». Левиафан усмехнулся, доставая сигарету. — И не забудь — в прошлый раз тоже был “долгий день”. — Иди проспись, — бросил Люцифер, забирая сигарету у него прямо из пальцев. — Пошли, я тебя провожу, — добавил он уже мягче, кивая на выход. — Вот видите, — Мими хмыкнула, цепляясь за руку Мефа, — даже Сатана заботливее вас всех. — Это не забота, — ответил он, не оборачиваясь. — Это контроль качества. Они ушли, оставив за собой шлейф парфюма, смех и лёгкое эхо каблуков по мрамору. Вики осталась — среди света, музыки и собственного дыхания, которое вдруг стало слишком громким. Вечер был идеален. Она сделала то, чего хотела: соединила в одном месте демонов и ангелов, добавила немного рождественского волшебства, немного танцев и, разумеется, много алкоголя. Шоу вышло элегантным, страстным и до жути красивым. Гости разговаривали, флиртовали, смеялись — но без крика и пошлости. Всё же «высшее общество», мать его. Тут не “ТЫЦ-ТЫЦ” на танцполе, а джаз под вино и искушение. Крылья — белые, чёрные, полупрозрачные — мелькали повсюду, словно огни в тумане. Ангелы танцевали с демонами, демоны — с ангелами. Никто не плевался, никто не убивал, никто не вспоминал, кто чью армию резал. Но, среди всей этой красивой, безупречно выстроенной картины, не было ни одного метиса. Ни одной души, родившейся между двух миров. Вики поднялась к балкону. Её платье блестело в тусклом свете, спина открыта, волосы немного влажные. Сверху клуб выглядел, как город греха в миниатюре — шумный, пульсирующий, живой. Она стояла на перилах, глядя вниз, и позволила себе улыбнуться. — Тебе понравилось? Ты довольна, госпожа? — услышала она за спиной голос. — Мёрфи… Я же просила, без “госпожа”. — А я уже почти привык, Виктория. — Он опёрся о перила рядом. — Ты сделала это. Земли Равновесия — гудят. Она тихо усмехнулась. — И всё равно чувствую, будто внутри всё на грани. Она посмотрела на его руки — сплошные татуировки, чёрные линии, как следы от огня. Те же узоры, что когда-то виделись ей под кожей другого. Она отвела взгляд. — Завтра совещание с рекламщиками, да? — Да. И встреча с местными. Но, — он усмехнулся, — если хочешь, я отменю всё. Ты уже вечность не спишь нормально. — Нет, — сказала она устало. — Я в порядке. Но всё же думала: Когда всё так быстро стало вот этим? Почему нельзя просто упасть в кровать и уснуть? Почему не пойти к нему в кабинет, не пожаловаться, как всё достало, и не попроситься на ручки — хоть на пару минут? А парни в этот момент уже давно шагали по улицам её города. Ночь висела густая, как глифт, а город искрил неоном и золотом — словно подглядывал. Левиафан шёл молча, руки в карманах, воротник поднят. Люцифер — рядом, шаг в шаг, как будто эта тишина между ними была старше вечности. — Ты его убил бы, — первым сказал Леви. Не вопрос. — Хотел, — ровно. У Люцифера голос был не огнём — камнем. — И не убил, — отметил Левиафан. — Для тебя это уже почти миротворчество. Пауза. Город гудел, ветер нёс соль и джаз. Леви остановился, выдохнул дым — усталый, горький. — Мудила ты, конечно, но… правильно… это было правильно. Люцифер усмехнулся. Без радости. — А ты? — спросил он. — Ты чего тут играешь в хранителя её границ? Левиафан остановился, поднял на него глаза, и в них уже не было алкоголя — только правда. — Потому что если она утонет, я не переживу второй раз, — честно. Пауза, от которой дрожит асфальт. — Ости бы мне дала по голове за то, что я вообще тебе это говорю. Люцифер почти шепнул: — Ости дала бы по голове нам обоим. — Нам? — Леви вскинул бровь. — Она бы тебя первой же дверью убила. И вдруг оба — тихий смешок. Короткий, как вспышка. Как память. Боль, что умеет улыбаться. — В ту ночь захотелось её просто спрятать. Не от тебя. От неё самой. Она обожает прыгать в огонь и спрашивать инструкции потом. — Она моя огонь, — пробормотал Люцифер. — Уже нет, сатана, — мягко, но без смягчения. Сказал — и пошёл вдоль воды, не оглядываясь. Когда шаги Левиафана растворились в ночи у вход в особняк, Люцифер решил вернуться в Земли Равновесия, чтобы ещё раз посмотреть на вывеску её клуба. Надпись Rises the Moon отражалась в луже — искривлённая, будто сама ночь пыталась прочесть и не могла. Он медленно достал телефон. Экран вспыхнул — холодный, чужой свет на коже демона, который обычно не нуждается ни в ком. Курсор мигает. Пальцы — стальные, уверенные, привыкшие подписывать приговоры и рвать миры — медлят. Сообщение: Я ещё здесь.Если ты тоже… выйди на минуту. Палец завис над кнопкой “Отправить”. Мир держал дыхание. Даже ветер притих — как слуга, который знает, что господин сейчас решает не битву, а судьбу. Он представил: Она выходит на порог. Лунный свет на коже. Не хранительница. Не королева. Просто Вики. Та, чьё «иди к чёрту» он всегда слышал как «подойди ближе». Он видел её в своём воображении так ясно, что почти шагнул. Почти. И вот — движение пальца. …удалить сообщение. Одно нажатие — как выстрел в собственную грудь. Экран снова пустой. Пустой — как он сам. Он выдыхается, чуть прикусывает внутреннюю сторону щеки — чтобы вернуть контроль. Никто не должен знать, что король Ада умеет ждать. И ещё хуже — бояться быть отвергнутым. Губы дрогнули — не улыбка, а что-то ближе к молитве, которой он не имеет права. — Не так, — тихо говорит он ночи. Пальцы сжимаются. Телефон исчезает в рукаве, будто сам испугался его решения. Он делает шаг к клубу. Она была в своём кабинет. С прекрасным видом на Земли Равновесия. Было тихо. Тихо и темно. Надо бы пойти домой, но у неё не было сил даже на это. Вики стояла у окна. Свеча горела неровным пламенем, будто тоже уставшая от долгого вечера. За окном дышало море — то самое, ради которого она вообще терпела это место. Она сняла платье. — Ушла от аплодисментов? — без улыбки. Скорее — констатация. Она не обернулась. Улыбнулась в стекло, как в зеркало. — Проверяю, умею ли ещё молчать. Он остановился в шаге, воздух сменил запах: дым, кожа, его знакомая прохлада. Кончики пальцев нашли её плечо — не ласка, отметка: «я здесь». — Скажи честно, — первой выстрелила она, — ты ненавидел каждую секунду? Или только те, где я улыбалась не тебе? — Я ненавидел пианиста, — ровно. — И то, как ты сидела на его рояле. Остальное… переживу. Ты была… — пауза, в которой он почти выругался, — красивой. Плечи у неё дрогнули. Голова откинулась назад — не в жесте драмы, а чтобы вдохнуть его ближе. Пульс поймал его дыхание и сбился. Она прикрыла глаза и знала, что последние два месяца она хотела почувствовать именного его. Не тех, с кем она уходила из клубов, не Марка и даже не её пальцы внутри себя. — Я устала, — шёпотом, как пароль. — Знаю. Он не уточнял, от чего. Не надо. Они оба были из тех, кто устает не телом. Пальцы спустились ниже — позвоночник вспоминал их поимённо. Она вздрогнула не от холода. От памяти. — Повернись, — сказал он тихо. Она повернулась. Она всегда умела повиноваться. Встретила взгляд — тот самый, от которого стены подсыхают, а колени вдруг вспоминают гравитацию. В глазах у него было меньше льда, чем он привык носить, и больше тишины. Большой палец провёл по её нижней губе. Она едва дотронулась до подушки его пальцев языком — не умоляя, а признавая власть, которую оба знают. — Я пытался уйти, — говорит он тихо. — Не получилось? — шепчет она. — Нет. Она вдыхает, как будто этим воздухом можно объяснить выборы. — Я не могу тебя ненавидеть, — тихо, почти виновато. — Я не могу тебя забыть, — честно, с той же болью. Между ними нет сцен, нет вопросов. Сегодня. Сейчас. — Сними, — он кивнул на свою рубашку. Она сделала это медленно. Пуговица за пуговицей. В каждом движении — вызов, покорность и воспоминание. — Я скучала, — сказала она так, будто признавалась в преступлении. — Не имела права, — ответил он так, будто слушал приговор. Каблуки и нижнее бельё. Ему нравилось то, что он видел. Его девочка. Будто спустя месяцы перед ним снова стояла она, а не грёбаная холодная тень “Несущей равновесие”. Он знал, что должен уйти. Что всё это — ошибка. Но не мог. Слишком долго жил без её запаха, без её смеха, без этого безумия, которое начиналось, стоило им оказаться рядом. Он втянул её к себе за талию — не грубо, точно. Она встала рядом, сама подставляя шею под его дыхание. В кабинете лампа щёлкнула — не выдержала перепада напряжения, оставив их при живом огне. Поцелуй вышел без прелюдий. Слишком прямой. Слишком долгожданный. Он взял, как берут своё. Она ответила, как те, кто помнит, что значит слово «моя». Стол отозвался глухим ударом — он смахнул с него ручки, папки, телефон, всю эту канцелярию чужой жизни. Она оказалась на столешнице — холодное дерево против горячей кожи. Его ладонь заскользила от колена к бедру — не торопясь, как будто бросал монетки в музыкальный автомат. Музыка включилась внутри. Она чуть выгнулась — не красиво, но честно. — Слушай меня, — сказал он у самого уха. И она кивнула. Без оговорок. Он сорвал с нею нижнее белье и начал покрывать тело поцелуями. Её рука нашла застежку его ремня. Через секунду ладонь гладила его плоть. Он прорычал от желания. Челюсть заметно напряглась, а глаза загорелись алым огнём. Он не спешил. Он размечал территорию: шею — взять; ключицы — запомнить; запястья — задержать; талию — удержать. В её дыхании появились такты — четыре счёта на вдох, четыре на выдох. Он усмехнулся прямо на её коже — и от этой усмешки по спине пробежал ток. — Ни слова, — прошептал он. Она кивнула ещё раз. И получила за это награду — жаркий, точный, до ломоты в пальцах. Каблук скользнул по лакированной кромке стола, клацнул — и сорвался. Он поймал — рефлекторно, не глядя, — и отшвырнул в темноту. Второй каблук упал сам, как сдался. Она вдруг почувствовала себя лёгкой, как те снежные хлопья, что падали в зале. Лёгкой — и смертельно серьёзной. — Ниже, — сказал он. Не приказ даже — низкий звон в груди. Она послушалась, посмотрела в его глаза и не спеша опустилась на колени, не отрывая от него взгляд. Опустилась — не как пленница, как те, кто выбирает. Руки — на его бёдрах, взгляд — вверх. Он смотрел на неё как на огонь — близко, но не моргая. Воздух загустел, свеча щёлкнула фитилём. Она начала прикасаться языком, облизывая, постановая и причмокивая. — Сюда, — он положил ладонь ей на затылок. Направил — медленно. Ритм задал он, но дышали уже оба. Она не отрывала от него взгляд. Она слушалась. И он в какой-то момент не выдержал: шея напряглась, дыхание сорвалось, татуировки вспыхнули в пол-тона. Он отнял ладонь — дал ей воздух, дал ей гордость, дал себе паузу. Как же она была сексуальна в этой позе. Её огромные глаза, в которых уже появлялись слезы от его резких и быстрых движений. Он был готов кончить лишь от одного её взгляда на него снизу вверх. —Ты опускалась перед ними так же?— Он убрал руки и дал ей продышаться — Нет, — ответила она без театра. Как факт. Он поднял её легко — как подхватывают тень. Посадил на себя — слишком резко. Движение — точное, глубина — щедрая, темп — его. Она вскрикнула. От наслаждения, срывая голос от стонов. Он держал её за талию и за затылок, вынуждая смотреть в глаза. И она смотрела. В этих красных отблесках она видела всё: злость на мир, ревность, усталость от тронов. И ещё — ту опасную, животворящую нежность, которая делала из Сатаны мужчину. — Скажи, — он шепнул впритык, — скучала по этому? — Да, — в голосе её не было сахара. Один огонь. — Сколько раз ты думала обо мне, пока позволяла им трахаться с тобой? Она не могла произнести ни слова. Её тело почти дошло до оргазма. — Я сейчас кончу,— прошептала она. — Как часто, Вик?— он специально замедлил темп и сильнее надавил на её бедро. Если бы не её быстрая регенерация, на этом месте давно бы уже красовался синяк. — Не веди себя так, будто ты дал обет целомудрия на эти месяцы, Люций,— она была зла на него за его игры. Он уложил ее на пол и навис над ней. — Как-ча-сто? — произнес медленно, по слогам , убирая выпавшие пряди с её лица. — Всегда, — выдохнула она и сомкнула пальцы на его лопатках так, будто боялась проснуться. Злилась, но хотела сильнее. Темп сорвался — как ручник на спуске. Он вёл её телом, как дирижёр — партиями: выше, шире, глубже. Она теряла счёт, находила его в поцелуе, снова теряла. Мир схлопнулся до двух дыханий и одного ритма. Стекло окна дрогнуло — не от магии, от того, как сильно они чувствовали в этот миг. — Смотри на меня, — произнёс он. И она, задыхаясь, открыла глаза. — Сейчас, — сказала она. — Сейчас. Первый удар волны принёс дрожь — та, что ломает голос. Второй — тишину. Третья — смех, который сорвался и стал стоном. Она выгнулась — красиво, некрасиво, как надо — и растворилась. Люцифер не отпускал её. Она извивалась под ним и зажимала его член ещё сильнее внутренними мышцами. Он не остановился, пока не добрался до неё ещё раз — жадно, честно. Он не наказывал её. Но не мог больше сдерживаться, ему необходим было больше. Поменяв угол проникновения, он прорычал её имя и кончил в следующую секунду. Свет на его коже вспыхнул резко, как молния в закрытом помещении. Ни слова. Только дыхание. Тёплый пот на висках. Капля воска шлёпнулась на подоконник и застыла, как печать. Он опёрся лбом о её лоб. Тишина оказалась ласковее любой музыки. — Чёрт… как я скучала по этому свечению, — прошептала она, коснувшись губами рисунка на его ключице. — Не чёрт, — тихо. — Просто Люцифер. Он поднялся первым. Движения — деловые, аккуратные, как будто он снова застёгивал броню. Поднял с кресла свою рубашку — укутал её. Рубашка легла ей на плечи как флаг вражеской крепости после штурма. Она улыбнулась — устало и по-настоящему. Он собрал со стола её раскиданные мелочи, положил в ровные стопки, будто возвращал миру порядок. Потом подхватил её на руки — без героя, без пафоса. Просто потому что мог. Окно тем временем отражало двоих — чёрный силуэт с крыльями, которых тут не было, и белую свечу, которая догорала. Город под ними светился, когда он унёс её в ночь. Ветер был солёным, тёплым. Она уснула в полёте — как те, кто больше не должен держаться из последних сил. Он уложил её на кровать в квартире на Землях Равновесия, подтянул плед, задержал ладонь на её волосах — секунду лишнюю, которую может позволить только тот, кто уйдёт. Поцеловал в висок — без обещаний. И вышел так же тихо, как вошёл. Свеча в кабинете догорела уже без них. На столе, среди стопки бумаг, остывала горячая отметина от её задницы. За окном море дышало — ровно, как она сейчас. Ночь закрыла сцену. Публика разошлась. Шторм ушёл.