В промежутках между. Часть первая.

Он проснулся не там, где уснул. Вчера — её кожа, её запах, её горло под его пальцами, её “да, сейчас”… Сегодня — холод. Никакой постели. Никакого её дыхания на его шее. Он стоял у окна Ада. Голый по пояс. Пепел сигары на мраморе. Рука всё ещё пахнет ею, и он держит её у губ, как будто может заткнуть пустоту ароматом. Он ненавидит это. Ненавидит, что чувствует. Ненавидит то, как она дышала, пока засыпала. Ненавидит, что впервые за два месяца его руки пахнут не чужой, а той одной, что всегда была запретом и домом одновременно. Пальцы сжимают перила. Удар током памяти: её ногти на его спине, её голос, сорванный, когда она выдохнула «да», их взгляд — когда больше нечего было скрывать. Он закрывает глаза. Плохо. Так хуже. Потому что снова видит её под собой. Он прошептал ночью? Он не помнит. Может, слово. Может, имя. Он никогда не помнит, когда в ней. Ему хочется рвануть обратно. Грудь ходит тяжело, как будто сердце пытается пробить рёбра. Он видит её в отражении — не реальную, ту, которая стонала под ним. И он знает: если он вернётся сейчас — он останется. Навсегда. Король Ада. Самый страшный хищник. И одна женщина может держать его на коленях, просто дыша. Он напишет. Он обязательно напишет. И он пишет. Скажи, что не жалеешь. Смотрит. Выдыхает. Удаляет. Пишет снова. Ты не представляешь, как сложно было уйти. Удаляет. Третий вариант: Я приеду. Скажи только “да”. Удаляет и этот. Он не может быть слабее неё. Он не может быть тем, кого оставляют. Не после того, что пережил. Не снова. Он нажимает “голосовое”. Дышит. И голос ломается от желания: Вик Он гасит запись, даже не дав себе закончить имя. Стирает. Швыряет телефон в стену так, что мрамор трескается. Ему хватает одной мысли, чтобы запустить круг ада снова: “Она могла проснуться и пожалеть.” И он сгорает. Не в огне. В тишине. “Если бы я остался — я стал бы утешением. А я хочу быть её выбором.” И он начинает ждать. Злится. Тренируется до крови. Работает. Ведёт войны, заседания, суды. А внутри — одно: “Позвони.” Он снова пишет. Но снова не отправляет. Сообщения, которые никогда не выйдут из черновиков: Ты спишь? Я не собирался уходить. Позвони, если… чёрт, просто позвони. Не стирай мой запах. Пусть держится. И одно, которое он почти отправил: Я всё ещё твой. Но он стирает. Он не отправил. А она не получила. Поэтому то первое утро, после открытия клуб для неё было другим. Она проснулась в своей кровати — там, куда он перенёс её, но его не было. Одеяло тёплое. Подушка пахнет его кожей — соль, дым, ад. И это единственное доказательство, что ночь была реальностью, а не жестокой фантазией. Она остаётся лежать. Ни движения. Только дыхание, которое не решается стать вздохом. Я же знала. Конечно, он уйдёт. Конечно. Руки всё ещё дрожат. Бёдра болят приятно — как после боя, который она проиграла и выиграла одновременно. Шея пульсирует там, где он держал её. Челюсть помнит, как он дышал ей в кожу. И тут — первое чувство. Не обида. Не злость. Даже не пустота. Стыд. Горький, медленный, липкий стыд женщины, которая думала, что сможет быть сильнее, чем сердце. Она закрывает лицо ладонями. Я вернулась к нему. Первая. Я упала. Я сдалась. Я снова отдала себя туда, откуда уходила, как из огня. Голова валится на подушку. Горло режет. Не от слёз — от того, что она не плачет. Она злится, что не может. Почему я не умею просто рыдать, как нормальные существа? Телефон рядом. Она тянется к нему, но пальцы замирают над экраном. Он не написал. Конечно. Она кусает губу так сильно, что чувствует вкус крови. Смех вырывается — тихий, сорванный, почти беззвучный. — Браво, Вик, — шепчет она в потолок. — Вот это развитие персонажа. Два месяца держалась, и что? Вернулась. Лежишь тут, как любящая идиотка. Тишина отвечает. После той ночи для обоих другие тела перестали существовать. Не из верности, а из бессмысленности. Как будто мир снова стал слишком тесным, чтобы в нём помещались чужие руки, чужое дыхание, чужие губы. Она пыталась — в теории. Вспоминала, как это делается: смех, флирт, шаг ближе. И каждый раз внутри поднималось то самое тихое, ледяное «зачем?». А он — он мог бы. Так проще, так привычнее. Но стоило кому-то коснуться его плеча, слишком сладко улыбнуться, — и в голове вспыхивали её пальцы на его коже, её дыхание, её голос, сорвавшийся на имени, о котором он мечтал забыть. Не романтика. Не верность. Просто два существа, которые однажды нашли друг друга в темноте — и теперь любая другая тьма казалась слишком мелкой. Вики не сказала никому. Ни Мими, которая могла бы закатить глаза, хлопнуть её подушкой и сказать, что это «победа женской природы над духовной хренью». Ни Леви — ему она бы вообще никогда не сказала, потому что он бы посмотрел слишком честно. Ни даже самой себе — вслух. Стыд сидел под рёбрами. Не грязный, не виноватый. Тот, что появляется, когда ты нарушаешь собственные правила. Она всю жизнь клялась не становиться той, кто бегает за мужчиной. Кто позволяет себя ломать. Кто возвращается туда, где однажды уже сгорела. Мёрфи не задавал вопросов. Он просто вошёл тем утром в клуб, увидел её — волосы ещё пахнут дымом, кожа блестит по-другому, под глазами не усталость, а пережитая ночь. И запах. Тонкий, едва уловимый для обычных существ. Но для демона — как отпечаток пальцев: Сатана был здесь. Он остановился, задержав взгляд. Не удивился. Не осудил. Не одобрил. Просто увидел. — Ты в порядке? — спросил он только. Она кивнула. Слишком быстро. Слишком резко. Как будто могла ударить воздух, лишь бы не признаться. — Мне нужно… работать, — сказала она, и голос был ровный, стянутый ремнём. — Мы открыты. У нас день после премьеры. Мёрфи хотел сказать что-то. Может — «он тебя сломает». Может — «ты всё равно не выкинешь его из крови». Но она не выдержала бы ни одно из этих предложений. Поэтому он выбрал другое. — Я уже заказал кофе. И тебе понадобится вода. Ты светишься как грёбаный новогодний электрический ангел. Она фыркнула — почти смеялась. Он ушёл. Она выдохнула. И всё осталось между ними — молчанием, которое понимало больше слов. Его кабинет всегда тонул в полумраке. Огонь в камине трещал лениво, как будто тоже устал от вечности. Вино в бокале мерцало, будто кровь, разлитая для красоты, а не для боли. Люцифер сидел в большом кресле, одной рукой держал бокал, другой — лениво скользил пальцами по ободку, как будто мог так тронуть тишину. В аду ночи не существовало, но он научился его создавать — закрытые шторы, отключённые магические каналы, даже адские стражи стояли дальше, чем обычно. Он не думал о войнах, о договорах, о распоряжениях. Он думал о родителях. Отец — холодный, железный, неуязвимый. Король, который не должен был погибнуть, потому что короли не падают. Но пал — сгорел в битве с Мальбонте, оставив обуглённый трон и сына, который тогда впервые понял, что вечность может хрустнуть, как кость. Ему пришлось стоять рядом и не моргнуть. Потому что теперь он — Люцифер, не сын. Теперь нельзя падать на колени. Нельзя дрожать. Нельзя чувствовать. Ребекка умерла почти в тот же день. Не мать года, но всё же её мать. Погибла, защищая дочь от Совета. И в тот момент он понял, что Вики никогда не простит себе, что осталась жива. Он видел, как рушились фамилии, которые веками правили Аду. Как Мими плакала, когда в пламени растворился её отец — Мамон. Как Дин стоял в молчании над телом своего отца, Фенцио, и небо впервые стало серым, а не золотым. Он видел всё. Каждую смерть. Каждый взгляд тех, кто больше не вернулся. Одноклассники, братья по оружию, те, кто шутил на тренировках и мечтал о мирных днях. Всё это теперь пепел. И только он остался — жив, сильный, с титулом, который гремит громче боли. Потом вспомнил о маме. Мать — гордость, яд, красота, которая умела резать мир улыбкой. Она смотрела на Люцифера иначе, чем на Мефистофеля. Будто знала. Будто видела в нём будущего короля. И будто извинялась за это. Никто и никогда не говорил это вслух — но они ждали, что однажды он приведёт свою пару. Ту, что будет держать Ад вместе с ним. Не игрушку. Не трофей. Королеву. И он думал, что нашёл её. Вики. Слишком живая. Слишком опасная. Слишком настоящая. Она не кланялась. Она не боялась. Она смотрела на него как на мужчину, а не как на титул. И где-то в глубине, в самом упрямом месте его бессмертия, он был уверен: Она — моя. Моя женщина. Моя будущая королева. Мать наших наследников. Он видел, как она держит меч и улыбается перед битвой. Видел, как она кричит на советников. Как целует. Как рвёт. Как любит — слишком ярко для мира, который любит тихо. И сейчас… Уже почти три недели. Ни слов. Ни сообщений. Ни шага навстречу. Он не написал. Она — тоже. Гордость — хуже проклятия. Любовь — больнее меча. Меф знает. Мими — догадалась на следующий день, глядя на его раздражённое дыхание и на то, как он сжимал бокал так, будто хотел сломать мир, а не стекло. Они не лезут. По его просьбе. — Не смейте её трогать, — сказал он однажды, холодно, глухо. — Пусть живёт. Пусть дышит. Я сам… разберусь. Разберусь. Смешное слово. Он поднял бокал. Посмотрел в рубиновую глубину, будто там можно было увидеть её лицо, её глаза, её дрожащий смех, её «я ненавижу тебя» и её «я помню». Огонь отражался в стекле красным, словно кровь на костяшках. — Чёртова женщина, — прошептал он, но в голосе не было злости. Только тихая, смертельная тоска. — Чёртова… моя. Он не знал, что хуже — что она не пришла… или что он всё ещё хотел, чтобы она пришла. И вот очередное заседание Совета. В этот раз оно проходило на Небесах. Поэтому Вики решила ночевать не на Землях Равновесия. Тишина. Такая, в которой слышно, как бьётся сердце. Квартира её матери пахла дорогими духами, пылью и тем, чего уже нет. Белый мрамор, стекло, мягкий свет — будто музей, где всё идеально вычищено от жизни. Вики прошла по залу. Каждый шаг отдавался эхом, как напоминание: ты здесь чужая. Она давно перестала искать тепло — его просто не было. Ни в этой квартире, ни в её новой жизни. Прошло уже семь месяцев с момента, как её назначили Несущей Равновесие. Должность века. Судья между Адом и Небом. Тот, кто должен решать, если стороны снова перегрызут друг другу горло. Звучит красиво — на бумаге. На деле — декорация. За эти семь месяцев она ни разу не была судьёй. Ни одного решения. Ни одного настоящего конфликта. Ад и Небо вдруг начали договариваться сами, словно нарочно, чтобы показать: “Смотри, Вики, без тебя тоже неплохо.” Все заседания одинаковые: трое мужчин спорят, Геральд машет бумагами, Гавриил говорит что-то про гармонию, Люцифер закатывает глаза, а она — сидит, слушает и молчит. Молчит, потому что так положено. Иногда ей кажется, что её поставили туда не судить, а просто затыкать тишину. И всё это время — зубрила. Ночами. В собственном кабинете в Землях Равновесия: маркеры, стикеры, карта старых договоров, таймлайны, родословные, крошечные заметки на полях — «кто с кем спал → почему договор сорвался». Таблицы для себя. Таблицы для мира. Таблицы, чтобы не сойти с ума. Она вдруг вспомнила, как Люцифер ворчал: «Ты перегибаешь». А она отвечала: «В один день от меня захотят выбора. Я не имею права промахнуться». Теперь квартира Ребекки — её собственность. По документам. Вики стояла у окна, держа в руках бокал глифта. На дне — отражение неба. Серое, как сама Цитадель. Она не знала мать. Не росла с ней, не слышала её голос, не видела, как она улыбается. В детдоме её учили не задавать вопросов. А когда встретила её впервые — ненавидела. За холод, за надменность, за то, что выбрала долг вместо ребёнка. А потом — ирония. Именно Ребекка умерла, подставив тело под удар меча, который был направлен в Вики. Её собственный меч. Её собственная мать. Иногда ей казалось, что Ад любит симметрию. Вики не плакала. Не смогла. Слёзы не шли. Только злость. Такая тихая, как треск льда под ногами. На стене — портрет: Ребекка в белом, взгляд прямой, как клинок. Вики смотрела на него и не чувствовала ничего. Ни горя, ни благодарности. Только пустоту, из которой не выбраться. Теперь она — наследница Адмирона Винчесто и Серафимы Ребекки Уокер. Титул, от которого пахнет кровью и бумагой. Всё, что осталось — должность, которую она ненавидит. Хранительница Равновесия. Вики села на подоконник, открыла бутылку глифта и сделала глоток. Напиток жёг горло, как признание. “Я не твоя копия.” Потом смотрит в зеркало. Прямая спина, хладнокровный взгляд. Никто не должен видеть трещины. Сегодня я — Хранительница. Не его. Не женщина «утром без ответа». Не та, кто надеялась. Выпила остаток в бокале и вышла. Цитадель. Белый кабинет Совета. Холодный, стерильный, идеально выверенный — как и должность, которой она никогда не просила. Белые стены, белый свет, белый шёпот кондиционеров. Комната выглядела так, будто из неё скальпелем вырезали любое «живое». Вики сидела у окна. Ладонь — на стекле, ещё влажном от утреннего тумана. Снизу шевелился Цитадель-город: безмятежный, как витрина, и фальшивый, как улыбка чиновника. Её отражение в стекле — собранное, резкое: чёрный костюм, тонкая цепочка на шее, волосы перехвачены невидимками. Никаких украшений, кроме того, что было невозможно спрятать: осанка, глаза, в которых всегда чуть темнее нормы. Дверь скрипнула. Вошли. Люцифер — как всегда, в чёрном, будто тень решила стать мужчиной; кольца на пальцах — броня. Геральд — с папками, аккуратный, как учебник. Чуть позже — Гавриил. Белый плащ. Голос, в котором по-прежнему слышна хорность, даже когда он произносит скучнейшее «доброе утро». Она не решается посмотреть на него. Помнит, как впустила его, как легко отдала тело — и душу, и память, и голос. Как ждала утром сообщение, как девчонка, а не как хранительница, демон, бывшая королева его сердца. А он хочет спросить: Это было про нас… или про одиночество? Но он не имеет права спросить. Демоны не просят, демоны берут. А он взял — и ушёл. Значит, теперь молчит. — Виктория, — кивнул архангел. — Серафим Гавриил, — отозвалась Вики ровно, не вставая. — Начнём? Они расселись. Бумаги, стекло, мягкие стулья, на которых даже упрямство умеет расслабляться. Люцифер вытащил перо, вертел между пальцами, и стук прибора о стол шёл ей в ритм, как метроном: тук-тук, дыши. — Вопрос один, — произнёс Гавриил. — Поставка продовольствия для зимнего цикла в низких ярусах Ада. Небеса не готовы поддерживать военные подсистемы. В прошлых двух циклах поставки уходили на содержание легиона, а не населения. Мы предлагаем отказаться. Он говорил ровно, как хирург объясняет ампутацию: без злобы, без жалости. — Предлагаете — отказываетесь, — лениво протянул Люцифер, закидывая ногу на ногу. — В прошлых циклах вы «не готовы», в этих «не хотите». Какая, по сути, разница, Гавриил? Холод одинаково жрёт и «плохих», и «хороших». — Мы не обязаны кормить тех, кто вчера стоял у наших ворот, — спокойно. — Мы обязаны беречь собственные резервы. — А мы не обязаны замерзать ради твоей морали, — улыбнулся Люцифер, и улыбка вышла очень некрасивой. — Так что же, повторим старую песню? Ты — про принципы, я — про пламя, и будем ждать, пока Хранительница поставит подпись там, где тебе удобно? Секунда тишины. И — поворот всех голов на неё. Вики вдохнула. Раз резко. Раз медленно. Под пальцами — холод стекла. На языке — вкус кофе. В голове — та самая грёбанная ночь. — Виктория? — напомнил о себе Гавриил. Она встала. Помолчала, позволяя комнате привыкнуть к тому, что сейчас она будет не декорацией, а формой. — Прежде чем ответить, — сказала тихо, — уточню. Мы обсуждаем не «милость Небес» и не «наглость Ада». Мы обсуждаем температуру. И цену голода. Люцифер сдвинул уголок губ. Геральд поднял взгляд. Гавриил остался идеальным. — Семь месяцев я слушала, — продолжила Вики. — И честно — скучала. Потому что вы умеете договариваться без меня. Вы оба. Но давайте по делу. Поэтому — мои аргументы. Коротко. Она переложила планшет на край стола, щёлкнула: на белую стену легла тонкая схема — линии, даты, стрелки. — Раз. История обменов до отмены Неприкосновенности: огонь в обмен на зерно. Факт, Гавриил? — она не ждала кивка, но он кивнул. — Два. После «моральной реформы» вы отказались от прямой торговли, оставили «гуманитарные» исключения. Три. Каждая зима с дефицитом топлива и провианта порождает ровно то, за что вы меня люто ненавидите: чёрный рынок, насилие, рост криминальных ячеек на нейтральных землях. Четыре. Земли Равновесия — уже мой геморрой. И я не дам им снова превращаться в помойку, потому что вы не разговариваете языком цифр. Она ткнула пальцем в диаграмму. — Цена голода — не молитвы и не проклятия. Цена голода — кровь. Сначала слабых. Потом ваших. Пауза села в горло, как глоток слишком крепкого. — Поэтому решение такое, — произнесла она. — Поставки идут. По курсу «топливо/зерно» — под моим надзором. Хранение — в узлах Земель Равновесия. Логистика — через смешанные команды, чтобы ни у кого не чесались руки. Нарушение — штрафы, запрет на вход в мои порты. Я не благотворитель. Я термостат. — Это — вмешательство, — сухо сказал Гавриил. — Твоя зона — арбитраж, а не торговля. — Это — цена баланса, — ответила Вики. — Вы оба хотите, чтобы мир жил. Живые едят. И греются. Удивительно, правда? Люцифер на секунду прикрыл глаза. То ли от удовольствия, то ли чтобы никто не увидел, как его лицо стало мягче. — А если завтра эта «помощь» ляжет в котлы армии, а не в миски детям? — не отступал Гавриил. — Тогда я приеду в этот котёл, — сказала Вики спокойно. — И выключу газ. Комната звякнула тишиной. — Я подписываю, — она уже тянулась к перу. — И да, Гавриил. Передай наверх: это не милость. Это моя работа. Гавриил вздохнул: — Нам нужно больше голосов в Совете. Люцифер понизил голос. — Да ты, блядь, шутишь!? — почти прорычал. Гавриил опустил взгляд. — Я лишь озвучил факт: нам нужны Метисы. Сейчас я единственный ангел в этой комнате. Директор школы — демон. Хранительница равновесия — демоница. — Если тебе мало одной Хранительницы — рожай второй. — она ответила холодно — Простите? — впервые за долгую беседу архангел потерял безупречность. Вики подняла глаза, ровные, тёмные: — Ты сегодня заговорил о «балансе представительства», будто я — рождественская акция: «возьмём одну демоницу, попросим вторую в придачу». Я — метис по рождению истории, а не по вашему тендеру. Хочешь больше таких? Прекрасно. Найди демоницу, сделай ребёнка. Или позволь своим перестать бояться грязных смешений. Тогда не мне одной придётся объяснять, почему мир лучше живой, чем правильный. На секунду даже кондиционеры будто перестали шептать. Люцифер улыбнулся — красиво, опасно. — Вот за что я тебя люблю, — сказал он очень тихо. — Ни свет, ни тьма. Просто огонь. Он сказал это, думая, что это будет игриво-жестоко. А осёкся — потому что увидел в её глазах не страсть, а тишину. Ту самую, где любовь живёт рядом с усталостью. Она же кричала внутри: Не вздумай дрогнуть. Не вздумай дышать глубже. Не вздумай быть той, кто ждёт. Но вслух лишь сказала: — Не надо, — не глядя. Он хмыкнул, но откинулся обратно, довольный, как кот, который наконец нашёл тёплое место. — Я не позволю тебе сомневаться в моих действиях, Гавриил. Я объяснила свою позицию — чего Небеса никогда не делали. Сейчас у тебя нет другого выбора. Именно поэтому ты дал мне эту должность. Смирись. Геральд откашлялся: — Техническая часть — на нашей стороне. Я подготовлю пункты о смешанных командах и распределении по узлам. — Сделай, — кивнула Вики и уже вывела подпись. Чёткую, угловатую, как клинок. Гавриил долго молчал. Смотрел не на неё — на бумагу, будто там спрятана бомба. Потом произнёс — ровно, вежливо: — Принято. Небеса включатся в поставки. Но — отчётность каждую декаду. — Получишь каждую неделю, — спокойно сказала Вики. — Я люблю порядок. Она положила перо. Вторая рука — на стол, ладонь ещё теплеет от стекла окна. Тело, наконец, отпустило — как после долгого выдоха. — На этом всё, джентльмены? — её голос вернулся к ленивому, почти рассеянному. — На этом, — кивнул Геральд. — На этом, — тихо повторил Люцифер, не сводя с неё глаз. — Виктория, — начал было Гавриил. — Ах да, — она повернулась на пороге. — В следующий раз предупреждайте не в середине зимы, когда у всех уже жопы горят. Я люблю драму, но не в логистике. Дверь мягко закрылась. Коридор встретил её знакомым холодом. Шаги отдавались в плитке, как в барабан. Раз — плечи. Два — шея. Три — дыхание выровнять. Под кожей — шумела кровь. Не от злости. От того нового, что впервый раз за семь месяцев стало настоящим: её «да» изменило события. Не бумага. Не присутствие. Решение. Телефон дёрнулся в ладони. Мёрфи: «Шеф, ты живая?» Она улыбнулась половинкой рта. «Живая. Готовь узлы хранения. И кофе.». Она вышла из зала заседаний. Хотелось выдавить из головы ту злость, что всё ещё стучала в висках. Коридор Цитадели дышал холодом и стерильностью, а в лицо бил резкий ветер — будто сам воздух пытался стереть остатки злости. Навстречу попадались ангелы — все до одного с этими чертовски счастливыми, сахарными лицами. Их сияние вызывало желание выбить свет из глаз. Может, они и правда не способны принять чью-то правоту, кроме своей? Божественные снобы, прячущие гниль под белыми перьями. Чёрт, как же ей хотелось, чтобы Мальбонте вернулся из своей “перезагрузки”. Хотя понимала — вряд ли кто-то встретит его с распростёртыми объятиями после той бойни. — Ты всё ещё любишь театральные выходы, — бархатный голос сорвался сзади. Блядь. Догнал-таки. Она не остановилась. — Понравилось шоу? — язвительно бросила через плечо. — Заседание было… горячим. Даже для Ада. — Я просто делала свою работу. — Конечно. И при этом поставила Гавриила в позу, — он усмехнулся. — Смелое решение, Хранительница. — Не начинай, — отрезала она. — Я сегодня и так щедра. — Я пришёл сказать «спасибо», — он поравнялся, — Не часто вижу, как ты выбираешь меня, а не мир. — Я выбрала температуру, — сухо. — Ты — побочный эффект. Он рассмеялся. Низко. Беззвучно. И почему-то этот смех пробежал по коже, как статическое электричество. — Ты читала ночами, — сказал он. — Я считал это лишним. Сегодня понял, что был неправ. Она останавливается. Разворачивается. В голосе — не дрожь. Лёд. — Давай проясним. Ты трахнул меня в офисе моего клуба, улетел, потом три недели делал вид, что я призрак… А теперь стоишь тут и изображаешь, что “всё как обычно”, “всё окей”? Ты серьёзно? Тишина ломается, как тонкое стекло. Он смотрит на неё так, будто удерживает цепью. Потом ровно: — Я не делал вид. — Нет? Тогда что это было? А, подожди… тактический отход? — Я дал тебе пространство. Она засмеялась. Безрадостно, как нож по бархату. — Пространство? Ох, Люцифер, ты превзошёл себя. И я даже не в ярости. Я просто решила не быть дурой дважды. Он делает шаг ближе. Медленно, как будто приближается не мужчина, а приговор. Голос низкий, уверенный. — Если бы я остался тогда, ты бы решила, что мы… снова мы. — А если бы ты написал — это тоже была бы катастрофа, да? Смс в стиле: “сорян, случайно снова захотел тебя, сейчас разгребу дела в Аду и вернусь”? Пауза. Удар глазами — прямой. — Когда Марк решил, что я просто шлюха, которая спит со всем адским календарём — это было одно. Он никто. Но когда ты поступаешь так же… Когда ты исчезаешь после ночи, как будто я у тебя в списке “тех, кого удобно не замечать”… Она делает шаг ближе, голос едва слышен, но острый как лезвие: — Это уже не про Марка. Это про то, что ты посмотрел на меня и решил, что я — как они. Очередная. Удобная. Временная. Он вдохнул. Выдохнул. Тонкая трещина в дыхании. — Я не… — Не знал, что сказать? Не хотел ранить? Или просто решил, что я сама всё пойму, ведь я же “сильная”? Губы кривятся, но не в улыбке — в правде. — Я ненавидела себя сильнее, чем тебя в ту ночь. Потому что я думала, что для тебя я всё ещё — кто-то особенный. И реальность сказала: нет. Я просто ещё одно тело в твоём послужном списке. Он резко делает шаг к ней, почти срывается: — Не смей говорить так о себе. — А ты не делай так, чтобы у меня были причины. Она поворачивается, каблук бьёт по мрамору. Он чуть склонил голову, как перед прыжком. Она едва дышала. — Вики… — Что? — Сегодня, — сказал он тихо, почти ласково, — день рождения Ости. Воздух провалился. Мир застыл на вдохе. Её лицо не дрогнуло, только глаза потемнели — будто лампы гасли одна за другой. — Повтори. — У Леви собираемся, — ещё тише. — Я думал… ты придёшь. Руки у неё сжались в кулаки, ногти врезались в ладонь. Голос вырвался с хрипом: — Я. Забыла. — Голос сорвался. В груди щёлкнуло мерзко, как треснувшая нота. — Из-за всей этой херни. Из-за ваших совещаний. Из-за этого… цирка. — Это не «наши», — мягко. — Это твои тоже. — Спасибо, Сатана, я в курсе своей должности, — усмехнулась. — Поздравляю, ты только что напомнил мне, что я успела стать идеальной мэршей, бездарной подругой и дурой. Он шагнул ближе — на полшага, но достаточно, чтобы запах миндаля и дыма из её волос ударил ему в голову. — Пойдём к Леви, — тихо. — Без политики. Мы поднимем за неё. Я отвезу тебя потом, если захочешь. — Ты не притронешься ко мне, Люцифер, — ответила она ровно. — А то я начну бить тебя, а не грушу в спортзале. Его голос стал чуть мягче, как будто он выбирал слова скальпелем: — Ты могла бы сказать, что значило для тебя то утро. — Ты мог, я могла,— холодно, но с нотками усталости, — Ты выбрал быть сильным, я — свободной. Я не хочу говорить об этом больше. Отныне между нами лишь политика, Люцифер. Уважай мой выбор. Он на секунду закрыл глаза, губы сжались. Вики продолжила: — Я приду. После ужина с Винчесто. Пауза. — Если не передумаю напиться раньше. Он усмехнулся краем губ. — Главное, не на голодный желудок, Хранительница. И она ушла. Точнее — сбежала. Снова. От безысходности и бессилия. Нужен был воздух. Не демонический — светлый. Тот, что режет честностью, а не ревностью. Небесный сад. Знала, что он будет там в это время дня. Белый свет не резал глаза — он наоборот пытался стереть всё, что внутри болело. Сады Небес всегда пахли чистотой: жасмином, прохладой, водой, которая не знала ни крови, ни вины. Она шагала босиком по прозрачному мосту — каблуки в руке. Рубашка свободная, волосы собраны, губы сухие. Издалека — холодная, уверенная. Вблизи — разбитая, но стоящая. Он увидел её — и улыбнулся так, как она забыла, что возможно. Светло. Без условий. — Вики? — искренне. — Что ты здесь делаешь? Она позволила себе шаг ближе. Он обнял её — и она почти утонула в тепле, которое не требовало ничего взамен. — Решила увидеть ангела, от которого меня не тошнит, — выдохнула она. Он усмехнулся мягко. — Совет? — Он самый. Если бы один раз не хотела задушить Гавриила — ещё ладно. Но одновременно его и Люцифера? Это уже симптом. Дин тихо рассмеялся. — Когда ты уже займёшь его место? — спросила она. — Иначе я устрою переворот. Или похищу Гавриила. Я не шучу. — Когда Небеса решат, что я готов. — Они слепые, — коротко. — Они осторожные. — Синонимы, — отрезала она пустым юмором. Мир вокруг был слишком чистым для её мыслей. Она выдохнула. Улыбка появилась на секунду — сломанная, взрослая. — Как Лилу? Счастлива за твои успехи в Цитаделе? Имя прозвучало мягко. Чтобы не резало. — Очень. — А ты? — А я выполняю долг. — Брр. Как пафосно. — Честно. Она посмотрела на воду. Тихо. Когда-то Вики отпустила Дина, чтобы не быть препятствием в его карьере. Всегда была демоном и внутри, и снаружи. А сейчас — пытается доказать всему миру, что ангелы и демоны могут быть вместе. Правда никто не знает, верит ли она сама в это. — Ты злился на меня за мой выбор? Демоны. Земли. Всё это. — Я не умею злиться на тебя. — И всё же? Он покачал головой. Тихо. Спокойно. Без позы. — Нет. Тишина. Чистая, как шелест листьев над водой. — Могу помочь с Небесами. Взломать систему. Подменить бумаги. Крах режима, всё такое. — Спасибо, — он улыбнулся, почти по-детски. — Но я справлюсь. И тут она вдохнула — резко, как удар. Не заплакала. Больно — это не слёзы. Это когда сердце делает один лишний удар и собирается вырваться. Она закрыла глаза на миг, будто собирая себя по частям. — Спасибо, — прошептала она. — Мне нужен был… — Друг? —мягко. Она кивнула. Он не коснулся её. Не спасал. Не утешал. Просто сидел рядом — как когда-то, когда мир был проще и она — честнее. Она встала первой. — Лилу повезло, — сказала она. — Ты умеешь быть добрым. Он усмехнулся уголком рта: — Это навык. Не подарок. — Я пытаюсь учиться. — Я знаю. Она уже шла к выходу, когда он тихо добавил: — Вик? Гавриил сам дал тебе эту ношу. Не воспринимай его неуверенность, как собственную. Мы все учимся. Она не обернулась. Голос ответил вместо неё: —Хорошо, сенсей. И шаги растворились в белом свете. Этот день был непростым. Но особенную боль в тот день чувствовал именно он. Леви проснулся рано. Тело помнило: сегодня — её день. Он выругался, ударил кулаком по матрасу, вскочил. Душ ледяной. Две секунды горячей воды — и опять ледяной. Он на автомате надел чёрную футболку и кольцо, которое когда-то принадлежало ей. Без сентиментов — просто привычка. Как дыхание. Кофе не пил — нужно что-то крепче. Неважно какое время суток. Телефон завибрировал. Мими: “Я купила торт. Ты сегодня демон-бархат или демон-ад? ” Он отвечает: “Демон-не-трогай-меня” Она ставит сердечко. Он закатывает глаза. Потом идёт туда, где они раньше встречались чаще всего. Не в сад. Не к плите. Пошла к чёрту вся эта ангельская тоска. Он идёт в бар. Тот самый, где она впервые назвала его “Леви-иди-нахрен-и-вернись-с-десертом”. Он заказывает её любимый. Какао. Без сахара. С корицей. Бармен спрашивает: — Вторую кружку принести? Леви смотрит так, что парень почти испаряется. — Приноси. — хрипло. Он сидит. С двумя кружками. Даже не пьёт. Просто смотрит. Десятый месяц без неё. Если честно — он бы предпочёл ад. Там хоть правила есть: сдох — переродился, страдаешь — по делу. А здесь? Здесь ты просто живёшь. И каждый день — как бракованный черновик жизни, который почему-то никто не сжёг. Он просыпается и не понимает, какое сейчас время. Какой день. Какой смысл. Первый месяц он ждал, что она вернётся. Второй — что боль пройдёт. На третий понял: ничего не вернётся и ничего не пройдёт. Теперь — просто идёт по инерции. Он пьёт не потому, что любит вкус. Он трахается не потому, что хочет. Он злится не потому, что есть на кого. Он делает это, чтобы не зависеть от памяти, но она всё равно приходит. В запахе корицы. В смехе на улице. В том, как кто-то на секунду правильно повернул голову. Как будто мир издевается: “Смотри, Левиафан. Вот она — живая. А ты? Ты просто ходишь.” Он знает, что Мими волнуется. Что Меф ворчит. Что Люци молчит, потому что тоже знает эту пропасть. Но даже если весь мир рухнет — он не просит, чтобы его спасали. Он не умеет быть тем, кого вытаскивают. Он умеет тонуть красиво. И подниматься только тогда, когда решит. А сейчас — не решил. Сегодня — как десять месяцев назад. И это самое страшное. Не то, что боль не уходит. А то, что он к ней уже привык. И когда Леви заливал своё горе, Люцифер заливал своё. Дверь хлопает так, будто она виновата. Он влетает внутрь, словно огонь ищет, что сжечь. Плащ летит на кресло, стакан глифта — в руку, потом в горло, потом о стол. Хруст стекла — тонкий, злой. Тишина в Адском дворце дрогнула. Он кипит. Её слова всё ещё звенят в висках: «Ты бросил меня как одну из своих. Как будто я тоже… из той очереди». Ему хотелось разнести что-то живое. Предпочтительно — свою гордость. Мими входит без стука. Только она может. —Звук такой же, как у мужчин, которым впервые сказали правду, — заметила она, крутя бокал. Он даже не смотрит. — Иди, Мими. — Не могу, — мягко. — У меня рабочий вопрос. Мими была ответственная за все мероприятия в Аду (ведьма, умеющая превращать любое собрание в развратную легенду). — У нас через месяц Саммит. А у меня в подчинении новый сброд, который путает вилку с моралью. То есть ничего не понимают. Он закрыл глаза. — Мими. Не сейчас. — Почему нет? — она захлопнула папку о стол. Люцифер моргнул — медленно. Как хищник, решающий: кусать или слушать. — Я видел её сегодня. На Совете. И она думает, что я хотел… использовать её, — тихо, но так, будто каждое слово — клык. Мими поджала губы. — А ты? Хотел? — Конечно нет. И ты это знаешь. Мими вздохнула. — Ты пропал на три недели после того вечера, Люцифер. Так что да, это логичный вывод для женщины, которую ты бросил в ту ночь, как будто она твой стресс-ритуал. И именно это я пыталась вдолбить тебе в твою голову последние недели. Он резко поворачивается. — Она сама ушла. Это её выбор возвращаться или нет. — Ты дебил? У него загорелись глаза адским пламенем. — Простите, Ваше Высочество, но это правда. Она этого не видит. Она видит лишь, того, кто сбежал после секса. Пауза. Тяжёлая. Режущая. — Я ушёл, — сказал он глухо, — чтобы не сделать хуже. Он сжал челюсть. Мими смягчила голос, но не взгляд: — Ты ушёл, не предупредил, не написал. Она не читает твою голову. Он тихо выдохнул, похожий на того, кто впервые за вечность признал: да, я тоже имею сердце — и оно дебил. — Она уверена, что для меня она… — он замолчал, но смысл висел густо. — Что она шлюха, — Мими безжалостно закончила. — Я уже поняла. Он тихо рассмеялся — жестко, без радости. — Она видела, как ты исчез, — продолжила Мими. — В её голове это выглядело как “я взял, что хотел, и ушёл трахать других”. — Я не… — Я знаю, — перебила мягко. — Но она — нет. Тишина. Он выглядел так, будто мог сжечь время одним взглядом. — Она придёт к Леви сегодня? — Мими спросила тихо. Он закрыл глаза. Как будто что-то ударило в грудь. — Вроде да. — Ости бы придушила вас обоих подушкой за ваши идиотские игры. Особенно тебя, — фыркнула Мими. Тон меняется. Чуть хрупкости. — В последнее время… — она задержала дыхание, — я всё чаще думаю не только про Ости, но и про Ади с Сэми. Люци открыл глаза. Глубокие, тяжёлые. — Они бы не поверили, — сказала она тихо, — что мы дожили до времени, где ангел и демон могут танцевать в одном зале под музыку. Что есть место, где смешанные пары не боятся. Что Вики построила мир, о котором они мечтали. Её голос сорвался на лёгкую улыбку: — Ади бы уже трахал всех подряд в её клубе, а Сэм пытался бы вычислить, какой бокал его отравит. Люцифер смягчился. На миллиметр. — Они бы были счастливы за неё, — сказала Мими. — А ты тут, Сатана, дуешься как обиженная богиня ревности. Он тихо, почти невесомо усмехнулся. Один уголок рта. Ещё жив. — Выпьем у Леви сегодня, — сказала она, разворачиваясь к двери. — И не вздумай её трогать, если не готов признаться хотя бы себе, чего ты хочешь. Она приоткрыла дверь. Метнула взгляд через плечо. — А если вы оба исчезнете из его дома, я порву вам крылья и сделаю гирлянду. — Это угроза? — тихо. — План мероприятия, — холодно. Хлопок двери. Он остался один. Он думал. А Мими выругалась где-то за дверью, ведь они так и не обсудили рабочие вопросы.