Миротворец

Гарри наблюдал за тем, как его однокурсники один за одним справлялись с боггартом. Ему не терпелось самому попробовать заклинание Реддикулус, главным образом для того, чтобы понять – чего именно боится он. Наконец подошла его очередь. Профессор Люпин, слегка пританцовывая, неловко улыбнулся ему и спросил: - Готов? - Д-да. Почему-то из шкафа вышла тётя Петуния. Поджав губы, она презрительно посмотрела на Гарри и сказала с ядом в голосе: - Ты не хороший мальчишка! Ты никому не нужен, все твои друзья с тобой только из-за известности! Тебя никто не любит, уж поверь. Все они, все до одного предадут тебя! Снейп, Лия, Невилл, Драко, Рон, Луна… Петуния могла бы и дальше перечислять этот бесконечный список дорогих ему имён, если бы Гарри, смахнув проступившие слёзы, громко не воскликнул: - Реддикулус! Тётка тут же превратилась в тряпичную куклу, затанцевавшую на месте дикую чечётку. Гарри тяжело вздохнул. Что-то подобное он и ожидал увидеть. Тётя Петуния никогда не била его, не тягала за волосы и даже не оставляла его без обеда – это всегда были привилегии дяди Вернона. Но она давила психологически, а это было больнее. Иногда во сне она приходила к Гарри, уверяла, что он сумасшедший и Хогварст ему только привиделся. Она никогда не показывала ему хотя бы кроху любви, но всегда уверяла его в том, что он её не заслуживает. Бледная, худая, с лошадиными зубами тётка, глаза которой были такие же зелёные, как и у него самого, наводила на Гарри ужас сильнее, чем любая свора дементоров. Внезапно мальчик почувствовал неуверенное, но мягкое касание маленькой ладони. Это была Ханна. Для него её прикосновения уже давно стали неким ритуалом, заставляющим сразу успокоиться и привести пляшущие хороводом мысли в голове в порядок. Ну, или хотя бы в его подобие. Но даже забота милой Ханны не помогла Гарри избавиться от какой-то тупой тоски и злости, поэтому после уроков он, недолго думая, направился в оранжерею декана. На грядке здесь уже копался Невилл. Завидев Гарри, он попахал ему рукой в перчатке и торжественно заявил: - Сегодня я справился с боггартом! Представляешь? - Я в т-тебе не сомневался. На скамеечке уже сидели Рон, Гермиона, Луна и Драко. Уизли, помахав Гарри с пирожком в руках, довольно заявил: - Представляешь, оказывается самый большой страх Нева – это его бабушка, запрещающая ему дружить с нами. Гермиона, закатив глаза, не без усмешки заметила: - А ты боишься пауков! Но мы же не делаем из этого целое представление! И не смеёмся над тобой! Вопреки её словам, Драко засмеялся и, стирая выступившие на глаза слёзы, увернулся от кулака Рона, целившегося Малфою куда-то в плечо. Луна, мирно сидящая между ними, только безмятежно улыбнулась и сказала: - Не терпится уже самой перейти на третий курс. Жаль, что профессора Люпина уже не будет. У нас же они каждый год меняются. Драко кивнул и мрачно произнёс: - Отец говорит, что это проклятие. Никто не преподаёт ЗОТИ больше года уже много лет. А всё из-за Сами-Знаете-Кого. Они дружно вздохнули. Быть может, у самого Гарри было множество вопросов к профессору Люпину лично, но как преподаватель он импонировал всем без исключения. Гермиона неуверенно произнесла, поправляя непослушные кудри: - А вы заметили, какой он болезненный? Год только начался, а он уже на первом ужине казался слабым. Мне его так жалко! Неожиданно для всех Гермиона всхлипнула. Видимо, не только у Гарри сегодня было плохое настроение. Интересно, это из-за начавшихся осенних дождей или летающих над школой дементоров? Гермиона попыталась быстро стереть выступившие слёзы, а Рон, приобняв её за плечи в успокаивающем жесте, решил перевести тему в более приятное русло. - Гарри, жаль, ты не записался на прорицания, это такая умора! Мы сегодня рассматривали какую-то хрень на дне чашки, и Симус нагадал Дину скорую свадьбу. От упоминания этого случая Гермиона заметно повеселела, и Гарри заметил тёплый взгляд её карамельных глаз, обращённый к Уизли. Из-за этого, Избранный и сам невольно улыбнулся и спросил: - А мне п-погадаешь? Невилл принёс им кофе, и ребята, обступив сосредоточенного Рона, стали рассматривать получившийся рисунок. Драко заметил: - Похоже на собаку. Что скажешь, о, потомок великого Нострадамуса? Рон, шмыгнув веснушчатым носом, торжественно заявил: - Я думаю, это предвестник скорой встречи. Этот человек очень скучает по тебе и очень тебе предан, Гарри. Ты можешь думать, что он причинит тебе вред, покусает, но не стоит бояться его, ведь собака – лучший друг человека. Все дружно засмеялись. - Ну, ты и п-придумал! Луна удивлённо возразила: - И ничего он не придумал! У Рона талант. - Спасибо, Луни, вот что значит настоящий друг! Отныне тебе все гадания будут бесплатными. А ты будь добр, три галеона! И все опять захохотали. Гарри смотрел из-под непослушной кудрявой чёлки на своих друзей и думал, что ему невероятно повезло, и что его главный страх такой странный и совершенно дурацкий. Разве могут вот эти ребята отвернуться от него? Разве неловкий Невилл, Рон-весельчак, умница Гермиона и большие выдумщики и похожие на двойняшек Луна и Драко могут перестать с ним дружить или дружить с ним из выгоды? Да если это так, Гарри пойдёт в кабинет директора и съест распределяющую шляпу! Он был в окружении любимых людей, и ему было хорошо.

***

Азалия раскладывала доклады учеников, думая, к какому курсу ей стоит преступить в первую очередь. Седьмой – слишком замудрённый, третий – слишком скучный… Том, летающий под потолком и заставляющий колокольчики нервно подрагивать, только отвлекал на себя внимание и не давал сосредоточиться. Женщина раздражённо отодвинула свитки в сторону и, быстро отхлебнув кофе из большой кружки, посмотрела на призрака. - Тебе нечем заняться? Или специально прилетел побесить? - А я думал, ты у нас всегда непробиваемая гора. Что, нервишки сдают? - Так сдают, что я в любой момент могу спуститься к Иссопу в канализацию и продырявить его клыком твой дурацкий дневник. Том слегка замерцал, скорчив недовольное лицо. Презрительно изрёк: - Все вы взрослые такие кровожадные. Никто не хочет проявить к бедной сироте сочувствия. Тем более, такому бестелесному, как я! Азалия виновато прикусила щёку изнутри. Задумчиво посмотрев в окно и увидев летающих на квиддичном поле студентов, она произнесла будто в пустоту: - Чтобы люди замечали твоё горе, нужно об этом громко закричать. Иначе всем будет всё равно. Уж поверь кровожадной взрослой. Она перевела взгляд на подростка, зависшего в метре от преподавательского стола. - Ты всё это время не рассказывал о себе. Что тебя гложет, а, Том? Я ведь не пойму тебя, если ты сам не расскажешь. Раздражённо фыркнув, юноша нервно повёл плечами и тихо, но ядовито прошептал: - Я не хочу об этом говорить. Азалия, тяжело вздохнув, поставила кружку на стол и вновь взяла в руки пергаменты учеников. Она никак не ожидала, что уже в следующую секунду услышит неуверенное: - Но я могу показать. Только если тебе правда интересно. Том смотрел вопросительно, без прежней агрессии. Даже будто с надеждой. Азалия кивнула ему и уточнила: - Что нужно сделать? - Просто прикоснись к дневнику. Он покажет тебе мои воспоминания. - Ну, хорошо. Она отперла нижний ящик стола и достала потрёпанный чёрный дневник. Провела рукой по обложке, стирая несуществующую пыль. В последний раз с сомнением посмотрела на Тома и решительно раскрыла первую страницу. В этот же момент её ослепила золотистая вспышка, и очертания кабинета пропали. Азалия оглянулась. Она стояла в маленькой, мрачной комнатушке, больше походившую на жилище эльфов, чем на детскую комнату. Всё здесь было в серых безрадостных тонах. На кровати с протёртой до дыр наволочкой сидел мальчик лет девяти, черноволосый и угрюмый, с некрасивыми синячками под глазами. Наверняка это был сам Том. Он сидел, рассматривая свои погрызанные неухоженные ногти, и хмурился. Внезапно в эту комнату ворвалась сморщенная старушонка в чёрном платье и чепце. Она строго посмотрела на мальчика, а потом возмущённо зашепелявила своим беззубым ртом: - Почему ты всё ещё сидишь здесь?! Немедленно иди на завтрак, иначе я вообще оставлю тебя на целый день без еды. Мальчик воинственно взглянул на старуху, но только поспешил выбежать из комнаты, напоследок толкнув её и громко хлопнув дверью. По мере того, как Азалия углублялась в воспоминания, она стала понимать, где проходило детство самого тёмного волшебника Англии. Это был детский дом в центре Лондона. Тоскливое и мрачное место, полное худых сирот, носящих сплошные обноски. Питались они здесь холодной кашей и чёрствым хлебом, игрались палками и камнями, их заставляли молиться за директора и редких благодетелей, которые изредка приезжали в это место, брезгливо морщась и оставляя сущие гроши, которых катастрофически не хватало. Дети мёрзли, не имея у себя хоть какие-то тёплые вещи, бегали по скрипящим лестницам, отколупливали белую штукатурку от стен, из-за чего их наказывали розгами. Они бегали по убогому пустому двору и смотрели сквозь решётку забора на мрачный и враждебный город, пахнущий рыбой, кострами бездомных и удушливым ветром, прилетающим с цветущей Темзы. В окнах, которые не защищали от ветра, дети видели высокие трубы заводов, из которых валил густой чёрный дым. Время от времени они всё-таки выбирались за пределы своей тюрьмы на туманный остров посреди бушующего северного моря. Там дети бегали по бескрайним просторам мокрого вереска, воровали овощи и фрукты у местных фермеров, наблюдали за жестокими волнами и целыми днями бродили вдоль берега, пиная чёрную гальку и распугивая чаек. Старуха в чепце следила за ними и покрикивала, чтобы все соблюдали дисциплину. После в воспоминаниях Тома наконец появился Дамблдор, а за ним и Хогвартс. Казалось, в жизни мальчика началась светлая полоса, но Азалия уже видела в нём комок злобы и боли, видела его зависть к богатым сокурсникам, видела его метания, недовольство собственным положением, его отвращение к собственному отражению и слишком сильную тягу к знаниям. А когда он на каникулы вновь возвращался в приют, он становился ещё отчаяннее и злее. Ему было невыносимо находиться рядом с остальными оборванцами, невыносимо было есть холодную овсянку, смотреть на мир через покосившийся забор и ловить на себе презрительные взгляды взрослых, которым он был не нужен. Воспитательницы шептались о нём, о его некудышной и уродливой матери, о его невыносимом характере и пугающем взгляде чёрных глаз. Они видели в нём опасность, монстра, видели будущего преступника, но никак не ребёнка. Том никогда им не был. Просто ребёнком. Просто мальчиком. А потом начинается Вторая Мировая. И вот здесь воспоминания становятся ещё более подробными и яркими. Том просить Дамблдора остаться в школе на летние каникулы, но профессор отвергает эту просьбу, и подростку приходится возвратиться в маггловский Лондон. Город в руинах и подвергается постоянным бомбёжкам, еды теперь ещё меньше. Часто, из-за воздушных налётов, Тому вместе с остальными детьми приходиться подолгу сидеть в сыром подвале с крысами и слушать плач младших и отчаянные молитвы нянечек. В один из дней обстрелы становятся такими жестокими, что детский дом вынужден искать укрытие в метро, вместе с остальными лондонцами. Дети бегут, подгоняемые взрослыми и тяжёлым гулом немецких самолётов, со всех сторон слышны крики. Том в последний момент забегает в метро, сзади него что-то взрывается. Он испуганно поворачивается и видит, как шестилетняя Сара, белокурая и одетая сегодня воспитательницей в белое скромное платьице, висит на штыре от дома, смотря широко раскрытыми глазами в чёрное небо, в котором летают её убийцы. Том, как заворожённый, смотрит на это мёртвое тельце, будто покачивающееся на ветру, пока его наконец крепко не хватает за плечо старуха, и не ведёт его к остальным спасшимся. Так продолжается неделями. Том возвращается к этому состоянию ужаса и беспомощности каждое лето, и видит, как с каждым его приездом в детском доме становится всё пустее и пустее. Он крадёт газеты, когда выбегает из двора, он слушает взрослые разговоры, он смотрит выступления Гитлера и не может ничего понять. Внутри него растёт что-то страшное и неведомое, его душа наполняется детскими трупами, копотью от взрывов и тьмой, густой и пожирающей всё на своём пути. Последним воспоминанием, что он ей показывает, оказывается всё та же убогая комнатушка. Уже шестнадцатилетний Том сидит на кровати и рассматривает свои ухоженные и красивые аристократичные руки. Руки отца, которого он ненавидит сильнее всего. Возможно, даже сильнее дуры матери. Том сидит, не шевелясь, пока к нему коротко не стучатся и не заходит мальчик постарше. Бледными губами он сообщает Тому: - Старуха умерла. Кажется, из-за мины. Там конфеты раздают. Пойдёшь? Том непроницаемо смотрит на парня и говорит: - Да пошёл ты, Мартин. Азалию вновь ослепляет свет и она переноситься обратно. Она долго сидит и смотрит перед собой, пытаясь осмыслить весь тот ужас, что ей показали. Том смотрит выжидающе, по привычке рассматривая собственные полупрозрачные руки. А потом слышит тихий всхлип. Азалия плачет почти незаметно. Только дорожка на правой щеке и её прерывистое дыхание дают понять, что она чем-то расстроена. - Так не должно быть. Ни с одним ребёнком. Просто не должно… События чужой жизни раз за разом проносятся у неё перед глазами, и она может только беспомощно плакать. - Мы все такие глупцы, такие глупцы… Не в силах больше просто сидеть, Азалия подрывается со стула и, уже готовясь покинуть этот тёплый и удобный кабинет, чтобы выбежать на мерзкий шотландский ветер, говорит: - Спасибо, что показал. Это всё было очень несправедливо и я… Мерлин, прости, мне нужно просто немного подумать… Прости, Том, правда… Она бежит по хогвартским коридорам и не знает, что ей делать. Впервые за много лет Азалия абсолютно потерянна и разбита.