Вода в скорлупе

С той встречи я начал видеться с Коулманом каждый день. У нас не было условленного места. Как бы невероятно это ни звучало, всякий раз я набредал на Коулмана как будто по воле случая: свернув на впервые замеченную тропку в высоких зарослях ирисов, обогнув приторно пахнущую бирючиновую изгородь, разгибая спину после долгого и нудного ремонта бордюра я вдруг обнаруживал перед собою тонкую фигуру в пижаме. Я никогда не видел, чтобы Коулман Грей носил что-либо кроме пижамы. Вернее, пижам было несколько, разной степени застиранности, но все они были одинаковыми шелковыми пижамами в темно-серую полоску. Иногда он выходил в таких же старых, стоптанных кедах без шнурков, но чаще просто босиком, и с каждой нашей встречей я все больше восхищался, как легко, словно не касаясь травы, плитки или гравия, он передвигается по саду. Бывало, я встречал его сидящим на корточках на столбике ограды или устроившись в самой, казалось бы, невозможной позе там, где сходились стволы бука. Когда я сказал, что Коулман знает сад как свои пять пальцев, тот поднял к лицу обожженную руку и, поразмыслив, ответил: — Полагаю, это действительно так. Я знаю это место столько же, сколько знаю эти пальцы. К тому времени я уже знал, что случилось с его ладонями. Старики-слуги, к моему радостному удивлению, ничуть не препятствовали моим встречам с Коулманом. Напротив, они заметно ко мне потеплели, и я частенько находил себя на кухне со старушкой — тетушкой, как называл ее Коулман — или за работой рядом со стариком. «Как же славно, что маленький мастер может пообщаться со сверстником, — говаривал он. — Не все же ему с нами, со стариками». Старушка предпочитала кормить Коулмана обедом вместе со мной, потому что, по ее словам, он ел лучше, когда я рядом. Из их разговоров я узнал, что с самого детства — или, вернее, с самого исчезновения — Коулман частенько отказывался есть, а если и ел, то самую малость. — Принимать пищу очень тяжело, — как-то раз объяснил он сам. — Раньше… я всегда, всегда был голоден. Мы ели все, что могли отыскать, а искали мы — все время. Но здесь… здесь изобилие. Чересчур для меня одного. Я понял, что Коулман говорит о своем заключении, и осторожно спросил: — Но ты все равно хотел туда вернуться? Вздохнув, Коулман посмотрел на обожженные ладони. — Я знаю теперь, что для меня нет пути обратно. Спустя полтора года после похищения — к Коулману уже вернулась речь и прежние навыки — он вошел в кухню, когда там никого не было, раскалил сковороду на плите, положил туда руки и держал, пока не потерял сознание от боли. Старушка-служанка едва сдерживала слезы, когда рассказывала мне об этом происшествии; но после, по ее словам, дела пошли на лад, и Коулман больше не пытался себе навредить. Сидя поздними вечерами в палатке, перечитывая свои записи или делая новые, я вызывал образ Коулмана, каким он мне являлся в наши встречи. В моей памяти он навсегда остался частью сада, некой материализацией запахов и звуков того холодного дождливого лета, мокрой земли, низко склоненных от влаги ветвей, волн, бьющихся о скалистый берег. Мне представлялось, что аромат жасмина, под которым Коулман читал в нашу первую встречу, сопровождал его, куда бы он ни пошел. Неопределенность и недосказанность выводили меня из себя. Я жаждал дознаться — и мучился тем, что не мог утолить эту жажду — что произошло с Коулманом тогда, тринадцать лет назад, что превратило его из наследника гастрономической империи в затворника, для которого банальный обед — настоящее испытание. Хотел бы я сказать, что чувство, движущее мною в те дни, было состраданием — ведь я и вправду жалел его, Коулмана-ребенка и Коулмана-взрослого, чья жизнь навсегда замерла под тенью одного кошмарного события. Но, положа руку на сердце, я вынужден признать, что на последних страницах блокнота я уже набрасывал план будущей книги. Я не заметил, как подъем к особняку начал даваться мне легко. Я едва ли не взлетал по длинной лестнице каждое утро и больше не держался за перила, когда спускался к своей палатке в конце дня. Теперь я предпочитал палатку гостевому домику на Норрхольме, объясняя это нежеланием стеснять моих приятелей и их семью; да и ночи потеплели, хотя по-прежнему оставались пасмурными и дождливыми. Когда не было дождя, становилось душно, и сад замирал в ожидании грозы; или остервенелый ветер раскачивал деревья и кусты, засыпая газоны массами лепестков, обрушивая морские волны на Гленврайх и грозя сорвать лодки с причала и унести в море. Я чистил фонтан, стоя в резиновых сапогах в дождевой воде, уже начавшей дурно пахнуть, и обсуждал с Коулманом университетские планы — точнее сказать, он больше слушал, чем говорил — когда налетел такой вихрь, что ветви над нами опасно затрещали. — Идем, — сказал Коулман, — я знаю, где укрыться. В этот момент старая вишня рядом с фонтаном переломилась и рухнула на каменную скамью, где только что сидел Коулман. Мы запетляли по дорожкам, едва не сбиваясь с ног от ветра. Мои глаза и нос оказались забиты пылью и мелким садовым сором, когда, наконец, мы забежали в беседку. Я припомнил, что когда-то видел ее издалека, но никогда не бывал внутри. Стены украшали поблекшие, потрескавшиеся и местами осыпавшиеся аллегорические фигуры и пышные букеты хризантем в античных вазах; на куполообразном потолке сквозь мох и плесень розовели пухлые тела муз или ангелов. Коулман с заметным усилием прикрыл дверцу. — Сдается мне, эта беседка старше особняка? — спросил я, кивая на гирлянды нарисованных цветов, гранатов и винограда. — Все это рококо как-то не вяжется с вашим модернизмом. — Весь сад старше особняка, — сказал Коулман. Мы сели за круглый столик, стоящий в центре беседки — засыпанный сухими листьями, лепестками и мелкими веточками — и еще немного поговорили об университетах: Коулману, похоже, импонировали мои академические амбиции. Насколько я понял из его собственных слов и из разговоров со слугами, все образование Коулмана после исчезновения ограничивалось тьюторами, и я, случалось, поражался его незнанием каких-то совершенно очевидных, будничных вещей. А снаружи бушевала настоящая буря. — Никак я к нему не привыкну, — сказал Коулман, поеживаясь. — К чему? Коулман оглянулся на волны, катящиеся по морю лаванды. — К ветру, — сказал он с выражением необъяснимого, бездонного ужаса в глазах. — Как будто весь мир обратился против тебя одного. Мне подумалось, что страх ветра — забавная фобия для того, кто большую часть жизни провел на архипелаге, где безветренный день такая же редкость, как апрель без дождя. Но Коулман, похоже, был искренне напуган — и я, потянувшись через стол, взял его за руку. — Скоро уляжется, — успокоил я, чуть сжимая его руку. — Просто тучам нужно пролиться. Видишь? — я указал взглядом на лиловую тучу. — Уже скоро. Коулман ничего не ответил — даже не обернулся, а продолжал тревожно глядеть на непокой, бурлящий вокруг беседки; но через некоторое время я почувствовал, как его рука расслабилась в моей руке. И неожиданно с небес обрушился теплый, шумный, пахнущий травами ливень. Нас будто бы накрыло пологом переливчатого атласа. В беседке сгустилась темнота, в которой не было ничего пугающего — та тихая, умиротворяющая темнота, какая бывает лишь в детстве в самодельном жилище из подушек и одеял. Коулман и я сидели в молчании, не размыкая рук; наблюдая, как ливень затопляет сад, и наша беседка становится словно остров в море. Прощаясь в тот вечер, Коулман сказал: — Мне бы хотелось, чтобы дождь никогда не кончался. — Мне тоже, — отозвался я — и в то же мгновение осознал, что в моих словах нет и капли притворства. В задумчивости я прошел через сад, разворошенный, перевернутый бурей, и на душе у меня царило такое же смятение. Я чувствовал, что мне необходимо сделать запись в моем блокноте, но что именно я хотел записать, было мне неведомо. Мне просто нужно было занять себя чем-то, сделать что-то, забить работой мучительное волнение, какого я никогда прежде не знал — и, окидывая взглядом прошедшие годы, я заключаю теперь, что больше никогда не узнаю. Погруженный в раздумья, я не замечал людей у моей палатки, пока едва не налетел на незнакомую молодую женщину, одетую в элегантный брючный костюм. — Это он? — бросила она через плечо старику-слуге. Тот подтвердил, избегая моего взгляда: — Он, он, хозяйка. Женщина вонзила в меня светлые — прямо-таки побелевшие от гнева — глаза. — Какой же неприкрытой наглостью нужно обладать, чтобы помогать в поисках пропавшего ребенка, — выдохнула она, — только ради того, чтобы собирать сведения для грязной статейки… или это уже книга? Насколько вы намереваетесь нажиться на нашей трагедии? — Она потрясла у меня перед лицом моим блокнотом. — Кто-то похитил моего маленького брата и изувечил его так, что перечеркнул всю его жизнь, — и все, что эта история в вас пробудила, так это желание заработать? Втереться к нему в доверие, чтобы — что? Собрать побольше сенсационного материала? Каким монстром, каким пустым, бесстыдным, бесчеловечным существом надо быть, чтобы вот так… использовать искалеченного человека! — голос ее пресекся. Я пробормотал слова извинений. Да и что я мог сказать в свое оправдание? Что я передумал работать над книгой? До сей поры я не могу утверждать, что это не было бы ложью. Я покинул Гленврайх и провел ночь в будке у причала: мне было совестно показываться братьям, которые, несомненно, вскорости услышат от слуг о моем блокноте. Я намеревался сесть на первый же паром до столицы, попроситься работать к отцу в контору хоть бы разносчиком корреспонденции и забыть все, что со мною приключилось этим летом, как путанный сон — сон, какой может присниться летней ночью на архипелаге, когда незаходящее солнце льется в глаза нереальным белым светом.