Вода в скорлупе

Мне вспоминается, каким холодным и темным выдалось то лето. Электронные наручные часы — отцовский подарок на окончание колледжа — показывали полдень, но весь день с самого утра был как будто одни затянувшиеся сумерки, и ползущий к причалу ярко-желтый паром казался неподобающе ярким в этом сером мире. Я вернул на полку детектив, который пролистывал от нечего делать пока ждал парома, вышел из будки и, пропустив выезжающие с парома автомобили, двинулся вдоль палубы, отыскивая кабину для пассажиров — но передумал и просто облокотился на борт, глядя на отливающие металлическим блеском волны. Последние автомобили закатились на паром. Палуба под моими ногами дрогнула и завибрировала, паром отчалил и медленно — так, словно мы по-прежнему стояли на месте — поплыл к противоположному берегу. На горизонте серые воды смыкались с низким серым небом. По краям белыми и красными точками рассыпались летние домики, причалы, катерки. Далеко проплывал левиафан-круизный лайнер, тоже белый, с красной полосой на боку. Я хотел наняться на такой, но к тому времени, когда я надумал взять свободный год после колледжа, было уже поздно. Однако я успел наняться на сбор клубники. В этот год ее было мало, и мы закончили раньше обычного; хотя когда со мной рассчитались, я уже смотреть на нее не мог. И славно, потому что из-за неурожая клубника подорожала до безобразия. Я хотел было напроситься ее продавать, когда услышал, что на архипелаге срочно набирают людей в поисковые отряды: на одном из островков пропал ребенок; и, несмотря на несомненно печальную суть моего нового занятия, я предвкушал долгие часы под открытым небом, обеды, разогретые на походной плитке, и сон в палатке под звуки ночного леса. Остров встретил меня свежевыкрашенной белой табличкой с синими чайками: «Добро пожаловать на прекрасную Норрхольму». Мимо разноцветные автомобили несли дачников к их садам и летним домикам; косматая собака, высунув морду в приоткрытое окно, сотрясала воздух оглушительным, до звона в ушах, лаем. Я развернул карту и, держа ее перед собою, зашагал по обочине, радуясь возможности размять ноги после сорока минут ожидания и семи минут на пароме. Прибрежные дома сменились большой парковкой, станцией ремонта велосипедов и бакалеей, а за ними потянулись рапсовые поля, снова неподобающе желтые на фоне низкого свинцового неба. Дождь, который весь день то моросил, то прекращался, занавешивал дорогу перед моими глазами. Я вытянул капюшон ветровки из-под рюкзака. Несмотря на дождь, идти по хорошей асфальтированной дороге было легко, и я вскоре добрался до летних домиков, утопающих в зелени. Тут было тихо — многие дома еще пустовали — и я ясно услышал музыку, которую, как я сейчас осознал, слышал всю дорогу от пристани. Оглянувшись, я заметил двух парней, идущих позади меня; один нес транзистор. Я остановился, дожидаясь, пока они поравняются. — Вы тоже из поискового отряда? Они поздоровались и представились, не сбавляя шаг, и дальше мы пошли уже вместе. Морской воздух здесь смешивался с запахом травы, лаванды, мха, становился тяжелым и мягким. Под густыми кронами было темно, словно вечером. От моих новых знакомых — как оказалось, братьев — я узнал, что они нанимаются работать на Гленврайх каждое лето; правда, раньше это была работа в саду, а не поисковая кампания. Весь год Гленврайх населяют только трое: брат нынешней хозяйки и пожилая чета слуг; сама же хозяйка бывает лишь наездами: управляет семейным делом из столицы. В прежние годы, когда родители еще не ушли на покой, все семейство проводило лето на острове и уезжало обратно в город в конце августа. Но потом Коулман Грей — ну, Коулман, который брат — пропал. А когда вернулся, родители никакими усилиями не могли увезти его с Гленврайха — он орал, и бился в конвульсиях, и захлебывался пеной изо рта, словно бес в него вселился. — Значит, он пропал, когда был ребенком? А теперь другой ребенок пропал в том же самом месте? — Да, странное дело, а? Тогда и полиция приезжала его расспрашивать — когда он вернулся — а он ни бе ни ме. Перестал разговаривать. — И ходил под себя. — Да, бедняга, и пытался есть землю и всякую дрянь, я слышал, а нормальную еду не хотел — блевал. — Мы думаем, какой-то урод его похитил, но потом отпустил, бывает же. Угрызения совести. Или он сам сбежал… Бог знает, что там с ним делали. На всю жизнь теперь стукнутый. Вон, живет один-одинешенек… ходит целыми днями в пижаме. Я отозвался рассеянно: — В пижаме? — Ага, мы иногда его видим, когда работаем. Так-то он людей чурается. Бродит по участку в старой пижаме — никогда не видел его в чем-то другом. Даже когда зябко, ему хоть бы хны. Фантасмагоричность судьбы отшельника с Гленврайха — и то, как буднично о ней рассказывали — пробудило во мне болезненное любопытство, тот демон исследователя, который знаком каждому, кто лелеет мечты о писательском поприще. Не заботясь о том, что могу показаться навязчивым, я принялся расспрашивать: — Каким образом его сумели похитить — с острова? Ради выкупа? И никто не видел чужой лодки? Один из моих собеседников пожал плечами. — Люди приплывают туда купаться. У Греев удобные мостки и уборная возле пляжа, все такое. Они даже привезли туда песку, когда только купили особняк, чтобы детям было где играть. — И еще есть гравийная коса, — вставил второй. — Да, еще есть коса. Мы думаем, так он сумел прийти обратно — по косе. Мы тебе покажем, когда будет отлив. Тогда лодка не нужна — если, конечно, не боишься ноги замочить. Мы прошли по подъездной дороге к одному из домиков — мои новые приятели перекинулись парой слов с женщиной в куртке-бомбере, накинутой поверх летнего платья; женщина хмуро рассматривала старую сгнившую изнутри сливу, поваленную вчерашней бурей. Спустившись по мосткам, мы пошли вдоль берега, поскальзываясь на мокрых камнях. Чайки и крачки взмывали в небо, садились обратно и выискивали среди камней пищу, нисколько не опасаясь людей. Здесь, у самой воды, было еще зябче, ветер срывал с головы капюшон; я вздохнул с облегчением, когда мы добрались, наконец, до крытого причала, где нас ждала моторная лодка. Сидя на носу лодки, я смотрел на медленно надвигающийся на нас Гленврайх, неприветливый в эту серую погоду с его скалистыми берегами и густыми соснами. Особняка было не видать, хотя я знал от братьев, что он стоит высоко над морем. Как бы то ни было, нам в особняк не полагалось: для поисковиков, кто, как я, явились с большой земли, был устроен палаточный лагерь. — Вон она, коса, — сказал один из моих спутников. — Видишь? Но я ничего не мог разглядеть под темной, как бутылочное стекло, водой.