Вода в скорлупе

Дни наших безрезультатных поисков запечатлелись в памяти моей ароматами сосен, влажной земли, влажных камней, можжевельника и мха, свежим морским бризом; криками чаек и крачек, пересвистом дроздов, лаем лисиц в ночи. И запахом костра, шипением и хрипом радиоприемника, смехом в кругу палаток. Должен признаться, я мало думал о несчастном пропавшем ребенке — вернее, я вызнавал о нем все, что мог, у других поисковиков, каждый вечер я тщательно записывал в блокнот свой «улов», даже, бывало, предавался мечтаниям, как именно мне посчастливится его обнаружить — и какими словами и оборотами я опишу это судьбоносное мгновение в своей будущей статье. Я еще не решил, над чем я работаю — над статьей, новеллой или книгой — но жадно, как голодный, поглощал все, до чего мог дотянуться, все, что я видел и слышал — и <i>ощущал</i> — вокруг себя. Параллель между нынешним исчезновением и исчезновением тринадцатилетней давности меня завораживала. Я угадывал, что в этой истории кроется зерно будущего шедевра — конечно, шедевра, ибо кто не видел себя мастером пера в девятнадцать лет. К моему разочарованию, хозяин особняка — правда, никто из местных не называл его хозяином, только «хозяйкиным братом» — за все это время ни разу к нам не спустился; нас курировали двое специально нанятых профессиональных спасателей. Случалось, я видел слуг — чаще старика, чем старушку — которые принимали доставляемые на катерах продукты или по какому-то делу уплывали на большую землю, но они не слишком рвались беседовать со мной, незнакомцем, хоть и были очень добры и приветливы с местными ребятами — должно быть, знали тех сызмальства. Я старался держаться норрхольмцев, и вместе мы нередко уплывали ночевать у них дома или просто забежать в магазин за сигаретами и мятными пастилками. Они намеревались остаться на Гленврайхе помогать старому слуге в саду, как поступали каждое лето, и я при каждом удобном случае вворачивал, что тоже не отказался бы от работы. Что было правдой — пусть и не всей правдой. Когда мы не прочесывали лес — а ныряльщики, я знал, в то же время прочесывали морское дно — я бродил по острову, оглядывая с захватывающих дух обрывов прибрежные воды, бухточки, пляж с мостками, сараем для лодок и нарядной красно-белой уборной, и гравийную косу, которую я научился узнавать даже когда она полностью исчезала с приливом. Добротная белая лестница с перилами и большой, рассчитанный на пятнадцать пассажиров, фуникулер поднимались к особняку, построенном в современном стиле — то есть, в современном лет пятнадцать назад: темно-серая коробка из дерева и стекла. Особняк опоясывала открытая галерея, и я часто всматривался туда в надежде увидеть Коулмана Грея. Странный случай приключился со мной в ночь незадолго до окончания поисков. К тому времени я успел расспросить всех, кого мог расспросить, и записать все, что мог записать, и, сказать по правде, уже начал охладевать к истории, которая так занимала меня вначале. Это событие, пусть и на поверхностный взгляд незначительное — до того неопределенное, фантастическое и зыбкое, что я бы заподозрил, что оно мне привиделось во сне, если б не записал его той же ночью — дало новый толчок моей одержимости. По обыкновению я вышел из палатки выкурить перед сном сигарету, и стоял у обрыва, глядя на медленно, будто неохотно, темнеющее небо, дымку сосен, море, над которым с отчаянными криками кружили чайки, и россыпь летних домиков на соседней Норрхольме. Впервые за долгое время выдалась ясная ночь, и я легко мог разглядеть немигающий глаз луны в небе и его отражение в окнах особняка. Тогда я его и заметил — еще не увидел по-настоящему, а заметил на самом краю зрения: движение там, где движения быть не могло. Я замер, не донеся сигарету до губ. Что-то ползло вниз по скале, передвигаясь осторожно, но ловко, быстро, не раздумывая, за что зацепиться и куда опереться. Пока сигарета догорала в моих пальцах, оно спустилось на прибрежные валуны, перелетело по ним на самый крайний и скорчилось на нем, залитое бледным светом луны. Не смея пошевелиться — даже едва дыша — я смотрел на белую нагую фигуру на сером камне, которую счел бы за наваждение, за игру света и тени, если бы ночь не была так ясна и я не видел бы ее так же отчетливо, как собственные дрожащие руки. Фигура сидела совершенно неподвижно, точно статуя белого мрамора — однако статуя слишком причудливая, чтобы быть созданием смертного мастера; словно те, кто в незапамятные времена ушел в глубины вод или в темные чащи, спасаясь от огня и железа рода людского, оставили за собою последнюю примету своего бытия. Я вспомнил о сигарете только когда обжег пальцы. Подавив вскрик, я выронил сигарету на землю и быстро затушил подошвой ботинка — не издавая ни звука, как мне думалось. Но стоило мне вновь обратить взгляд к бухте, как кровь заледенела у меня в жилах. Фигура поднялась на ноги — на длинные худые коленчатые ноги, я не удивился бы, если б они сгибались в обе стороны — и уставилась прямо на меня. Бросившись на землю, я отполз от обрыва и с колотящимся сердцем ввалился в палатку. Сосед мой спал крепким сном — сном человека, на которого никогда не смотрело безмолвное белое лицо в тишине ночи; а я схватил блокнот и авторучку и принялся лихорадочно записывать. Мной владело чувство, что иначе наваждение исчезнет.