Вода в скорлупе

Ночное происшествие подстегнуло меня с еще большей настойчивостью напоминать моим новым приятелям о том, что я охотно остался бы работать с ними на Гленврайхе, и в конце концов они поручились за меня перед стариком-слугой. Сговорились, что я буду ночевать в палатке или переплывать к ним на Норрхольму, если мне понадобится ванна или стирка. Вход в особняк для меня был по-прежнему закрыт. На пятнадцатый день поисков нас распустили, и я воспользовался свободным временем для того, чтобы отправиться на Кройерген, самый большой остров архипелага, и попытать удачу в тамошней библиотеке. Мне пришлось порядком пройти до западного причала, откуда отправлялся паром до Кройергена. Но погода наконец-то переменилась к теплу, хотя и дул сильный ветер, да и парома долго ждать не пришлось; а автобус, ходивший до центра Кройергена, приехал как раз когда я дошел до остановки. Я зашел в магазин прикупить бумажных салфеток, сигарет и стержней для авторучки и взял кофе и сосиски с картофельным пюре в закусочной. Народу было много — с детьми, с собаками — и было странно, сидя среди суеты, людских разговоров, шума автомобилей и визга автобусных рессор, вспоминать о моем ночном видении. Доев, я перебежал через большую дорогу к библиотеке — спиралевидному коричнево-бежевому творению архитектуры шестидесятых годов, напоминающему гигантскую булочку с корицей. В отделе для взрослых не было ни души. Я отыскал библиотекаря и спросил местные газеты тринадцатилетней давности, и через несколько минут ожидания уже сидел за длинным столом, обложившись подшивками пожелтевших газет. На Норрхольму я вернулся с вечерним паромом. Я не стал переплывать на Гленврайх, а заночевал у братьев, в их сарае во дворе, переделанном в гостевой домик. Лежа в постели, слегка душно пахнущей платяным шкафом, я перелистывал свои записи в тусклом свете, который проникал из окна в потолке. После полудня небо снова заволокло тучами, к вечеру занялся дождь, который то превращался в ливень с крупными, тяжелыми каплями, громко ударяющими в стекло, то ослабевал до мороси. Гостевой домик не отапливался, но я забрался в постель в спортивном трико и пригрелся под двумя одеялами. Сведения, которые мне удалось отыскать в газетах, в основном подтверждали истории местных: четырнадцать дней после необъяснимого исчезновения с Гленврайха восьмилетний Коулман Грей вернулся к семье, но поначалу потерял способность разговаривать и отказывался от еды; более поздние публикации сообщали, что семья работает с детскими психологами. Но было и кое-что новое — крохотные детали, которые, тем не менее, необыкновенно меня заинтриговали: одна-единственная статья заявляла, что Коулман Грей лишился способности не только разговаривать, но и ходить, и передвигался на четвереньках; другие, более поздние, сообщали: полиции удалось наконец узнать у мальчика, что его держали в «грустном месте», где «всегда темно, холодно и нечего есть», и что там вместе с ним были и другие, которых он называл своими «братьями и сестрами». Мне пришло на ум то, что я слышал о сестре Коулмана Грея — хозяйке, как ее здесь величали — будто она единственная, кто по-настоящему о нем заботится. Я находил занятным, что все, с кем бы я ни разговаривал о Греях, разделяли убеждение, что родители Коулмана бросили его без помощи, одного, только со слугами, и сбежали от него в город. Старший из моих новых приятелей как-то рассказал, что где-то с полгода после возвращения Коулман Грей твердил, что это не его родители, и из всех людей не гнал от себя только сестру — и по сей день он к ней привязан. А еще он говорил, что хочет обратно. Эта брошенная вскользь фраза заиграла для меня новыми красками после того, что я прочел в газетах. «Грустное место» упоминалось сразу в нескольких статьях, так что я сомневался в правдивости этого факта меньше, чем в «ходьбе на четвереньках». Почему Коулман Грей в первый год после исчезновения рвался обратно? Хотел спасти тех, о ком говорил? Возможно ли, что были и другие похищенные дети? Сразу же пришли на ум хроники преступлений, прочитанные мною за годы увлечения загадочным и леденящим душу. Я так и уснул с блокнотом в руке.