Вода в скорлупе

Проснулся я рано — солнечный свет лился из окна в потолке прямо на кровать. Я быстро оделся, сунул блокнот в карман куртки и, пройдя через пахнущий свежей влагой и свежей зеленью двор, потихоньку зашел в дом, чтобы умыться. Оказалось, братья уже встали и завтракали на кухне-веранде бутербродами с икрой из тюбика. Через четверть часа мы уже шагали через спящую Норрхольму, ежась от утренней прохлады — но по ясному небу, солнцу и тому особому цветочному запаху, который разносится над архипелагом в летнюю пору, я угадывал, что сегодня будет тепло. Капли прошедшего ночью дождя падали на нас с деревьев. Откуда-то доносился аромат мяты. Один из братьев по своему обыкновению нес транзистор, и голос диктора, читающего прогноз погоды, смешивался с утренним гомоном птиц. Мы обсуждали окончание поисков — ныряльщики тоже свернули свои попытки — и я наконец произнес вслух вопрос, которым задавался с момента, когда впервые услышал о пропаже ребенка: — Так, значит… у полиции нет подозрений, что обитатели Гленврайха каким-либо образом причастны к исчезновению? Братья хмыкнули. Старший сказал: — Отчего же, подозрения были. Они допрашивали хозяйкиного брата несколько раз, но потом приехала хозяйка и всех разогнала. — По правде, не думаю, что он в чем-то виноват. Его же самого похитили, бедолагу. Вон он и поиски оплачивал из своего кармана. Мне подумалось, что эти два факта только усугубляют подозрения, но спорить я не стал. Мы взяли лодку, на которой приплыли вчера, и пересекли сверкающие серебром воды, теперь совсем не похожие на бутылочное стекло. Я мог ясно видеть гравийную косу, протянувшуюся от Норрхольмы до бухточки, где мне явилось странное видение — большой черный валун, на котором оно тогда сидело, отражал глянцевым боком свет солнца. Пользоваться фуникулером нам не полагалось. Должен признаться, подъем по лестнице, ведущей от песчаного пляжа к особняку, потребовал от меня большего напряжения сил, чем я предполагал, хотя у моих спутников даже не сбилось дыхание. Еле дыша, я поплелся за ними по засыпанной гравием широкой дороге между берез, чьи серебристые листья тихо звенели под ветром. Особняк безмолвно наблюдал за мною гигантскими глазами-окнами. Старик-слуга раздал наши задания, и я провел весь день пропалывая сорняки, разрыхляя землю и очищая скульптуры и фонтаны от зимней грязи, мха и полусгнивших листьев. Работа мне нравилась. Сад благоухал розами и пионами ранним утром, шалфеем и лавандой в полдень, когда мы сидели на открытой кухне за обедом, ветер приносил запах моря. Фонтаны еще не включили — не знаю, включали ли их вообще — но в дождевой воде, собравшейся в их бассейнах, отражалось голубое небо и зеленые ветви, птицы суетились у кормушек и поилок, стилизованных под чаши в руках у мраморных дев, штокрозы, пионы, дельфиниумы и некоторые флоксы были в полном цвету, и сад полыхал всеми оттенками алого, лилового, голубого и розового, какие только можно вообразить. Каждый день я открывал для себя новые уголки. Погода так и не потеплела настолько, чтобы мучить палящим зноем — большую часть времени я работал в ветровке — и те дни вспоминаются мне полными мягкого тепла и прохладной тени. Однако каждый вечер, засыпая у себя в палатке или в гостевом домике на Норрхольме, я не мог избавиться от разочарования, которое становилось все сильнее. Мне так и не довелось узнать ничего нового о Коулмане Грее: старик-слуга и его жена, которые были не прочь поболтать, становились внезапно молчаливы, стоило мне упомянуть несчастье, приключившееся с их хозяином; его же самого я не встречал. Я уже начал раздумывать над предлогами, под которыми я сумею попасть в особняк, когда, сам того не ожидая, очутился с ним лицом к лицу. В тот день моим заданием было обрезать увядшие побеги и бутоны: рододендроны, петунии и герань уже начали отцветать, и я бродил по саду с секатором и садовыми ножницами, потерявшись в собственных мыслях. Заприметив большой, широко раскинувшийся куст рододендрона, я вдруг вышел к овальному дворику с фонтаном посередине и скульптурами играющих детей по краям: один гладил кошку, два других играли в бадминтон, четвертый застыл в прыжке, подбрасывая мяч. Там, под цветущим жасмином, сидел на бордюрчике человек и читал книгу в потертой матерчатой обложке. Первое, что бросилось мне в глаза, — шелковая, но невероятно застиранная пижама. Осознание, что по прихоти судьбы я наткнулся на Коулмана Грея, заставило меня замереть на полном ходу — до того невероятной показалась мне эта встреча. Первым побуждением было бесшумно ретироваться. Мысленно себя обругав — не об этом ли я мечтал с самого прибытия на Гленврайх? — я сделал несколько шагов вперед. — Привет, — сказал я как можно мягче. Коулман Грей поднял голову от книги — ничто в его взгляде или выражении лица не выказывало удивления, враждебности или страха. Я до сих пор не могу сказать, почему я ожидал чего-то иного. — Доброе утро, — отозвался он. И улыбнулся. Хотя в самой улыбке не было ничего странного, я заметил, что он замешкался прежде, чем улыбнуться, как будто не сразу вспомнил, как надо. Подойдя еще на пару шагов, я протянул руку для рукопожатия — Коулман взял ее, и на пару мгновений я ощутил его узкую сухую руку в моей. — Я помогаю вашему слуге по саду, — объяснил я, показывая, точно в доказательство, секатор и ножницы. — Я один из поисковиков из города. — Я знаю, — так же спокойно ответил Коулман, глядя на меня снизу вверх. — Я вас видел. Той ночью. Я не знал, что сказать. Конечно, я никогда не сомневался, кто был той белой фигурой, разбудившей во мне необъяснимый страх и не менее сильный необъяснимый интерес, но все равно было странно — и даже как-то неловко — свести в своем сознании тот мистический ночной образ с Коулманом Греем, что сидел передо мной во плоти ярким солнечным утром. — Приношу свои извинения, — добавил Коулман после некоторого раздумья, — если я вас напугал. Я полагал, что все уже уснули. Людям неприятно видеть голых людей, я знаю. Я рассмеялся, пусть и не был уверен, что он шутит. — Нет ничего зазорного в том, чтобы быть «ближе к природе», — сказал я. — Да, одежда… тяжелая, — сказал Коулман и вдруг указал на фонтан у меня за спиной: — Прошу, садитесь. Я неуклюже присел на край фонтана, положив инструменты рядом. Чтобы не молчать, я продолжил: — В любом случае, восхищаюсь вашей закалкой. Купаться нагишом в такую холодную ночь! Коулман пожал плечами. — Здесь никогда не холодно. И я не купаюсь, просто… сижу. — Он вновь улыбнулся — удивительно медленно. — Но вы купайтесь, если пожелаете. Это только дом наш, а остров — общественная собственность. Сестра мне объяснила. — Ваша сестра? — Да… Она все знает. Всевозможные законы… все, что положено у людей. — Старшие сестры всегда все знают, — хохотнул я. — Моя уже лет пять назад предсказала, что я буду жить на шее у родителей бесполезным безработным лентяем! — Я прикусил язык: вдруг Коулман подумает, что эта шутка на самом деле направлена против него; и переменил тему: — Я начинал этот детектив, — я кивнул на книгу у него в руке. — Попался мне в будке на набережной. Как там разворачивается, не хуже завязки? — Ничуть не хуже! — подхватил Коулман с энтузиазмом. Он пустился в рассуждения о детективном романе — похоже, автор сдобрил его мистикой — а я слушал его и с изумлением думал, какой он… нормальный. Он выглядел, как любой молодой человек его возраста в здешних краях: коротко подстриженные светло-пепельные волосы, высокий лоб с сильно выпирающими надбровными дугами, маленькие светлые глаза, чуть вздернутый нос и костистый подбородок; я не обратил бы на него внимания, встреть я его в городе или на Норрхольме. Верно, он был худ — даже слишком худ — но мало ли вокруг тощих парней? Он был всего лишь на пару лет старше меня. Не странно ли? Отчего-то прежде мне не приходило на ум, что мы с ним почти ровесники. Не приходило мне на ум и то, что отшельничество, похоже, его тяготило — с такой благодарностью Коулман встречал любую, даже самую небрежную мою попытку поддержать разговор. У него была занятная манера речи — как у иностранца, выучившего язык по книгам. При этом книжные выражения не вязались с монотонностью голоса: было необыкновенно сложно понять, шутит ли Коулман или говорит серьезно, произносит утверждение или задает вопрос. — Боюсь, мне придется вас покинуть. Я должен составить компанию тетушке за ее сериалом. Мы продолжим наш разговор завтра, — проговорил он этим своим несчитываемым тоном, подавая мне руку. Лишь тогда я заметил, что кожа на его ладони темно-красная, зарубцевавшаяся, как от старого ожога.