Вода в скорлупе

Наутро я узнал, что паромы не ходят из-за вновь поднявшейся бури. Я сидел у стойки в бакалейной, где можно было разогреть готовый бутерброд и налить кипятку для растворимого кофе, и вполуха слушал радио, думая о том, что Коулман, должно быть, опять тревожится из-за ветра. Я надеялся, что сестра не покинула остров сразу же после того, как выпроводила меня, и сможет его утешить. Все-таки Коулман ей доверяет. Еще я предполагал с унынием, что старшая сестра рассказала ему про меня, и что он теперь обо мне думает. Каково ему знать, что человек, которому он начал было открываться, на самом деле — мошенник и предатель. Мне не хватало работы в саду. Было непривычно начинать день не с подъема по длинной лестнице, не с ароматов пышно цветущих роз, жасмина и пионов. Разыгравшаяся буря не позволила мне даже пройтись по Норрхольме, чтобы убить время, и я просто вернулся на причал и устроился в будке. Среди книг разной степени потрепанности нашелся детектив, который я пролистывал на противоположном берегу и о котором так увлеченно рассказывал Коулман. Видно, лет десять назад этот роман был популярен, потому что мне вспомнилось, что я видел похожий корешок и в книжном шкафу моих знакомых с Норрхольмы. Отчего-то я ожидал историю о таинственных исчезновениях, но действие разворачивалось вокруг женщины, которая, унаследовав большое имение от своего отчужденного отца, расследует его загадочную смерть и параллельно узнает, что ее новый дом стоит на месте, где соединяются миры. Я погрузился в чтение, чтобы отвлечься от мыслей о Коулмане. Ветер ревел за деревянными стенами моего убежища, нес по земле сломанные ветки, колотил и гремел чем-то, судя по звуку, металлическим — наверно, сорвал кусок крыши с какого-нибудь сарайчика. Недалеко от меня стучала калитка, которую забыли запереть на засов. Героиня моего романа проснулась в холодном поту, разбуженная необъяснимым рокотом, доносящимся из подвала. Сквозь щели в полу проникало сияние, бледное, словно свет луны. Схватив старое ружье, которое тридцать страниц назад нашла под кроватью в отцовской спальне, она медленно направилась к двери в подвал… Я решил поискать в бакалейной что-то, что сошло бы за обед. Загнув уголок страницы, я отложил книгу и побежал через дорогу, заслоняясь — тщетно, надо сказать — от летящего мне в лицо сора. В бакалейной оказалось на удивление людно. Все стояли, окружив радиоприемник, и внимательно слушали диктора, чей голос то и дело прерывался, когда радио теряло сигнал из-за бури. — Они его нашли! Спасибо Господи, — сообщила мне хозяйка бакалеи; от волнения она даже отложила свой всегдашний кроссворд. — Нашли ребенка? В этот момент шипящий и трескучий голос из радио произнес: «Изумлению родителей не было предела, когда их чадо объявилось на пороге их собственного летнего домика». Сам не до конца понимая что делаю, я бросился вон из бакалеи, пробежал по широкой автомобильной дороге, по улочкам между палисадников, по тропкам, мостикам и пригоркам, не обращая внимания ни на сыплющиеся на голову листья, ни на ветер, который бросался на меня со всех сторон; спустился к морю и скинул, балансируя, обувь и носки. Отлив еще только начинался, но я уже мог различить гравийную косу под водой. Я не дал себе времени решить, что стану делать, когда доберусь до Гленврайха. Проникну в дом, как вор? Притаюсь в лесу, пока не стемнеет? Завернув джинсы до колен, я пошел по косе, едва удерживая равновесие под ветром. Не раз — и не два — я оступался и едва не падал в воду, но по благосклонности провидения добрался до берега, даже толком не промокнув. Холод сразу же впился мне в ноги когтями и зубами. Только сейчас я заметил, что ветер улегся, как будто сам Гленврайх был на моей стороне — или затих, выжидая, что я предприму. Я огляделся, растерянный. Особняк возвышался прямо надо мной, но отсюда к нему было не добраться по отвесной скале. Я поневоле вспомнил нечеловечески длиннорукую и длинноногую бледную фигуру, ползущую по скале лунной ночью. Теперь я знал, то был всего лишь Коулман, но тень ужаса, который я испытал тогда, навсегда притаилась холодком у позвоночника. Я размышлял: если я переберусь через выступающую в море скалу на песчаный пляж и направлюсь по обычному пути от причала к лестнице, любой, кто бросит взгляд из особняка, увидит меня как на ладони. Забраться поглубже в лес и дождаться темноты? Тогда мне предстоят по меньшей мере восемь часов ожидания в промозглом лесу — солнце нынче садилось не раньше десяти вечера. И что, если они запирают ворота на ночь? Я никогда не видел высокие чугунные ворота сада закрытыми — когда я входил или выходил, они всегда стояли нараспашку — но я и не бывал в саду после заката. По крайней мере, наведаться, что ли, в бывший палаточный лагерь и посмотреть, не остались ли там мои вещи: спальный мешок, фонарик, кружка и миска, походные столовые приборы и охотничий нож — подарок отца. Хотя скорее всего сестра Коулмана не оставила там камня на камне. Я уже начал было ругать себя за необдуманную, нелепую выходку, когда чувство, что за мной наблюдают, заставило меня замереть. Медленно, медленно я обернулся — и увидел фигуру, прижавшуюся к скале в полуметре у меня над головой. — Коулман! — воскликнул я радостно, хотя образ, который впечатался мне в память в то первое мгновение, не имел ничего общего с человеком. Коулман легко спрыгнул со скалы. — Я увидел, как ты переходишь по косе, — сказал он. — Пойдем со мной. Он взял меня за руку и потянул за собой, пока я пытался собраться с мыслями и выдавить хоть какое-то оправдание — или мольбу о прощении, хоть что-то, что я мог предложить ему взамен той боли, что я ему причинил. Мы углубились в лес, и я понял, что мы идем вокруг каменной стены, обносившей сад — ее не было видно за деревьями, но я улавливал в воздухе аромат цветов. Коулман молчал. Я бросил свои попытки извиниться и тоже погрузился в молчание, прислушиваясь к ощущению его руки на моей руке. Было нечто умиротворяющее и в то же время волнующее в этом тихом движении через замерший в ожидании грозы лес; даже птицы здесь, я заметил, не щебетали, и я не слышал ни лая лисиц, ни пугливого переступа косуль. Через долгое время Коулман свернул — моя рука дернулась в его руке. Мы вышли к садовой стене, но в этом месте из нее вырастал ясень, разламывая корнями каменную кладку, как будто лес силился вернуть себе отнятые у него земли. — Пойдем со мной, — повторил Коулман — и, опустившись на четвереньки, нырнул под вздыбленные корни. Все еще сомневаясь, что не застряну там, где Коулман проползал с легкостью, я последовал за ним. Я ожидал, что окажусь с противоположной стороны стены — что Коулман показывал мне потаенный проход в сад; но вместо этого я обнаружил себя в норе, где едва мог разогнуться. Сюда почти не проникал свет. Я услышал щелчок, и темнота рассеялась светом моего фонарика. Тут же, аккуратно сложенные на свернутом спальном мешке, лежали все мои вещи, которые я бросил в палатке. — Я спас твой блокнот, — сказал Коулман. Я перевел взгляд с висящих надо мною корней и узких, темных, как бездна, проходов, зияющих вокруг, на блокнот в его руке. Коулман добавил: — Я не совсем понимаю, отчего твои записи так раздосадовали мою сестру. Разве не чудесно, что кого-то вдохновила моя история? На мой взгляд, любому было бы лестно стать героем книги. Я не мог сконцентрироваться на том, что он говорил. Озираясь, я прошептал — отчего-то здесь не хотелось говорить в полный голос: — Бог мой, что это за место? Коулман взглянул мне за спину, где чернел еще один проход. — Это место, где его забрали. Того ребенка. — Что? Нет-нет, он нашелся… Для того я сегодня и пришел — рассказать тебе, что ребенок нашелся. Я услышал сегодня по радио, он сам вернулся домой к родителям… — Нет! — выкрикнул Коулман, заставляя меня отпрянуть. — Нет, ты не понимаешь, — продолжил он уже тише, со слезами в голосе. — Отсюда забрали Коулмана Грея. Он не вернулся, и тот ребенок не вернулся, прошло уже слишком много времени, он не вернулся, и никогда не вернется, он остался там навсегда, в том грустном месте, в том холодном, темном, грустном месте, где нет ничего, ничего, ничего, кроме голода и отчаяния! Я взял его за плечи, не зная, что сказать в утешение. Что я мог противопоставить такому горю, невообразимому для меня, выросшего в заботе и покое; такому безысходному мраку? Я обнимал Коулмана и думал, раскаиваясь, не я ли был виной тому, что на него нахлынули воспоминания о пережитом, не я ли еще сильнее разбередил его незаживающую рану, когда душевное равновесие Коулмана и без того уже пошатнулось из-за исчезновения ребенка на Гленврайхе? — Я пытался вернуться, — всхлипывал он у меня на груди, — я перепробовал все, о чем сумел узнать… Ничто не сработало. Я честно, честно хотел все исправить… Мое сердце сжималось от страдания, звучавшего в его голосе. — Я все меньше и меньше их помню, — говорил он. — Все мои силы уходят на то, чтобы помнить… Что мы ели, о чем говорили, как говорили — мой язык уже не… способен произнести их имена. Я не способен даже произнести мое имя. Как же это страшно, когда смотришься в зеркало, а оттуда на тебя глядит незнакомец… и ты не можешь вспомнить, какой ты на самом деле. Коулман затих. Я чувствовал, как неровно бьется его сердце. Я неподвижно сидел в свете фонарика, прислушиваясь к стуку наших сердец и прерывистому дыханию Коулмана, а вокруг, в проходах, ведущих неведомо куда, клубилась тьма. — Ты ведь больше меня не покинешь? — вдруг спросил Коулман, поднимая голову от моей груди. — Сестра вскорости уедет обратно в город. — Не думаю, что твои слуги пустят меня на порог, — сказал я. — Это не имеет значения! — заверил меня Коулман с неожиданным воодушевлением. — Ты можешь остаться здесь. Все твои вещи здесь… Я буду носить тебе еду. Мне не трудно: гляди, я все время сюда ношу, а тетушка с дядюшкой ни о чем не подозревают, — и он показал мне на выстроенные у дальнего прохода металлические миски с чем-то, с виду похожим на заветренный мясной фарш. — Прошу, останься, — Коулман крепко взял меня за обе руки, — я расскажу тебе еще для твоей книги. Мой разум милосердно утаивает от меня последующие мгновения. Думая о том дне, я нахожу в памяти лишь обрывки воспоминаний — короткие вспышки, образы, видения, чересчур размытые, чтобы сказать с уверенностью, что я пережил их наяву. Вот я вырываюсь из-под корней ясеня, разрывая одежду и кожу. Вот я мчусь, не помня себя, через лес, и деревья надвигаются на меня, словно в попытке остановить — вот я с воплем облегчения выбегаю к песчаному пляжу, забираюсь, поскальзываясь, в лодку и отвязываю ее от прикола, царапая о веревку пальцы, которые не желают слушаться — вот я бегу через залитую солнечным светом прекрасную Норрхольму, озадачивая прохожих своим полубезумным видом, и не останавливаюсь, пока не оказываюсь на причале — и чуть не плачу от радости при виде ярко-желтого парома на сверкающей голубой воде. С того дня я больше никогда не бывал на архипелаге. В сентябре я начал работать в строительной конторе моего отца, и через год, подготовившись, поступил на архитектурный факультет университета. Мечтания о писательской славе я спрятал так же глубоко, как спрятал свой блокнот, который, как оказалось, я унес с собою с Гленврайха в кармане ветровки. И сейчас, спустя годы, разбирая вещи в моей старой комнате в опустевшем родительском доме, я нашел этот блокнот под ворохом комиксов и школьных тетрадей. Пожелтевшие страницы, почудилось мне, сохранили аромат жасмина — не аромат даже, а его призрак, столь же едва уловимый, как и образ Коулмана Грея в моей памяти. Странное пасмурное лето, странное время моей жизни между юностью и зрелостью, странное, неутоленное, не произнесенное вслух чувство, что воспряло со страниц блокнота и сжимало теперь мою грудь сладостной болью утраты. Поддаваясь неясному для меня самого порыву, я прижал блокнот к губам. Сложенный вчетверо лист бумаги выпал из блокнота и с тихим шорохом опустился у моих ног. Наклонившись с трудом — мне досаждала спина, как всегда в дождливые дни — я подобрал листок и расправил у себя на коленях. Ровно вырезанная из книги страница гласила:

Вода в скорлупе

Жила-была женщина по имени миссис Салливан. И был у неё сын — крепкий, веселый малыш с глазками, как васильки. Но однажды утром она увидела, что её дитя изменилось: побледнело, осунулось, стало плаксивым и слабым, словно его вытянула болезнь — или чары. Соседки шептали: «Это не твой сын. Это подменыш. Эльфы унесли твоего мальчика, а вместо него подложили своего уродца». Тогда миссис Салливан отправилась к Серой Эллен, старой знахарке. Эллен внимательно посмотрела на неё и сказала: «Слушай, и не дрогни. Возьми яйцо, выдуй из него белок и желток, оставь только пустую скорлупку. Налей в нее воды, разведи огонь и поставь скорлупку греться. Если в колыбели не человек, он себя выдаст. А ты тогда не бойся: возьми кочергу, раскали её в пламени и приложи к нему. Тогда сородичи подменыша испугаются, что их отпрыска истязают, и поспешат забрать его обратно». Миссис Салливан так и сделала. Уложила подменыша в колыбель, зажгла очаг и поставила яичную скорлупу с водой на решетку. Подменыш глядел на нее широко раскрытыми глазами, мерцающими, как ледяные звёзды. Когда вода в скорлупе начала закипать, он вдруг поднял голову и прохрипел старческим голосом: «Матушка, что это ты делаешь?» «Воду кипячу, сынок», — ответила миссис Салливан как ни в чем не бывало. «В яичной скорлупе?! — подменыш так и покатился со смеху. — Вот уж тысячу лет живу, а никогда не видывал, чтобы воду кипятили в скорлупе!» Тут миссис Салливан выхватила из огня кочергу, подскочила к колыбели и прижала кочергу к тщедушному тельцу. Подменыш испустил нечеловеческий крик. Крик этот был старый, как болотный мох, и злой, как буря в полночь. В тот же миг воздух в хижине сгустился, запахло сыростью, тени пронеслись мимо дверей. Подменыш исчез, как будто и не бывало, а в колыбели лежал настоящий мальчик и улыбался во сне. Миссис Салливан упала на колени и залилась слезами, теперь не горькими, а слезами счастья. С тех пор она уже не выпускала сына из виду. И яичную скорлупу никогда не выбрасывала: мало ли что.