Кровавые узы

Но ни на следующую ночь, ни через три, ни через пять им не удалось осуществить свои планы — поговорить без посторонних ушей. Амун будто бы хотел компенсировать все те столетия, пока не видел Армана, и почти не отпускал его от себя. Генри сходил с ума от ненависти и бессилия. Особенно его злило то, что Арман просто безропотно терпел и его просил терпеть. Пусть Генри знал — это ради него, чтобы отвлечь эту древнюю хтонь на себя. Но в душе у него все переворачивалось, когда Генри встречал Армана под утро. Тот был слишком слаб, чтобы охотиться. Генри обворовывал больницы и донорские пункты и потом буквально отпаивал его, давал и свою кровь. Амун, казалось, получает какое-то извращенное удовольствие от их подавленной ненависти. Примерно через десять ночей, к их общему удивлению, призыва не было. Присутствие Амуна ощущалось, как давящий на темя тяжелый груз: он явно перемещался по замку, а затем вышел в ближайший лес. Тяжкое бремя стало чуть легче и Генри попытался хоть немного собрать мысли в кучу. Просто смириться с тем, что Армана медленно убивают, он не собирался. — Ты — его создание, Амун видит каждую твою мысль, — горячо заговорил Генри, сжимая его руку. — Но я для него закрыт. Ты не мог бы не читать меня какое-то время? — Что ты задумал? — Арман ответил ему усталым взглядом. — Он слишком силен, даже не думай вставать на его пути. — Просто доверься мне и сделай, как я прошу! Договорить им не дали: Амун вернулся в замок, судя по всему, бродил где-то по верхним этажам. А затем Арман вскрикнул, едва не упав: приказ хозяина настойчиво звал его. Генри тоже почувствовал, как будто что-то постороннее тянет его тело в том же направлении. Амун не мог ему приказывать, но использовать свою силу — вполне. Не помня как, они оба оказались на пороге комнаты, путь в которую уже давно забыли.

***

Арман не сразу понял, где находится, боль пульсировала в каждой клетке тела и мешала сосредоточиться. Дверь перед ним была распахнута… Он огляделся и похолодел, задвигая Генри себе за спину, загораживая собой. Амун сидел во главе стола, а вокруг на стенах висели портреты Антуана. Тут же, на клавесине, лежала полуистлевшая кипа нот, в шкафах стояли его книги. Разумеется, для Амуна было нетрудно обнаружить зачарованную комнату и вскрыть ее. Будто подтверждая мысли Армана, его создатель с усмешкой посмотрел на него, перебирая страницы дневника Антуана. Арман почувствовал неуверенность Генри и скрипнул зубами от злости, когда к ней прибавилось напряжение и беспокойство. — Я вижу, ты чувствуешь себя, как дома, мой господин, что даже шаришь по чужим вещам, — с издевателькой вежливостью протянул Арман. Он знал, что это аукнется ему позже, но удержаться не смог. Его душила ненависть. Проклятый Амун знал, прочел в его мыслях, что именно расстроит Генри и снова заставит его сомневаться в себе. Арман порывисто схватил ладонь партнера и сжал ее. И плевать, что создатель читает все мысли и чувства! Арман послал настолько сильную мысленную волну любви, что Генри даже слегка растерялся. А затем его губы дрогнули в намеке на улыбку, и ответ пришел немедленно. Амун скорчил кислую гримасу от этого проявления взаимных чувств, уже многие столетия ему недоступных. — У тебя нет и не может быть собственных вещей, мое дорогое дитя, — он поймал взгляд своего строптивого «ребенка» и немного надавил. Зов усилился, на губах Армана показалась кровь. — Однако, сходство просто поразительное, кроме глаз. Трудно, должно быть, было отыскать такого похожего? Ну и как, копии удалось заменить оригинал? Генри дернулся и его с трудом удалось удержать от немедленной атаки. Мысленно прося прощения, Арман воспользовался властью создателя и подавлял все порывы агрессии, к явному неудовольствию Генри. Но поступить иначе было нельзя, Арман не мог им рисковать. Амун никогда не отличался терпением. В какой-то мере он даже спустя тысячи лет остался тем нетерпеливым и вспыльчивым подростком, которого Кровавый Бог, будь он проклят, одарил вечной жизнью. Арман сжал ладонь партнера сильнее и ответил, как можно спокойнее: — Он не замена. Возможно, когда-то я так думал, но не теперь. Мое создание единственное в своем роде. Уникальное. Между Генри и Антуаном нет ничего общего. Я смог пережить его смерть и иду дальше. Ответ Амуну не понравился. Давление силы возросло настолько, что боль еле можно было терпеть. Вдруг леденящий душу взгляд древнего вампира впился в Генри. Армана прошиб озноб, он пытался что-то сказать, но создатель просто заткнул его. Ненависть, беспомощность, страх за любимого и страшная боль сводила с ума. Арман не мог двинуться с места, лишь сжимал ладонь Генри. Амун тем временем встал и медленно обошел вокруг стола, остановившись у парочки за спинами. Они обладали чем-то, что он давно утратил, и это раздражало. В комнате горело множество свечей в канделябрах. Амун взял одну. — Ну раз так, ты не обидишься, — и поднес ее к одному из портретов. Холст занялся быстро. Красивое лицо с четкими скулами и мужественным подбородком, кудрявые волосы и улыбающиеся губы охватил огонь. Арман дернулся, но Амун лишь властно положил узкую ладонь ему на плечо. — Или он, или твое дитя. Одно из двух. А когда Арман на мгновение запоздал с ответом, обратился к Генри: — Как интересно! Он не уверен. Он думает. Похоже, ты не настолько ценен. Огонь перекинулся на другие полотна. Одно за другим исчезали десятки изображений: от совсем юного мальчика до статного мужчины с сединой на висках, каким Генри уже не стать. Ещё немного, и всякая материальная память об этом человеке исчезнет навсегда. Амун рывком поднял Армана из-за стола и кинул на столешницу лицом вниз. Мешанина из ненависти, гнева и любви не к нему разбудили его самые темные инстинкты. Впрочем, у Амуна давно не было других. Это имело не очень много общего с удовольствием. Скорее, он желал поставить забывшуюся куклу на место. Одежда Армана распалась на лоскуты под его ногтями, спину расчертили красные полосы. — Сядь, — Амун краем глаза заметил движение и схватил вскочившего Генри за горло, приподнимая над полом. — Сядь напротив и наблюдай. Посмеешь уйти или вмешаться и я убью его, — он оттолкнул Генри от себя и легким мысленным усилием швырнул его на стул. На спине Армана становилось все больше алых полос. Движения рук Амуна выглядели ласкающими, но несли с собой боль. Он пинком раздвинул ему ноги и ворвался в неготовое, зажатое тело, одновременно вгрызаясь в шею. Столешница зашаталась от толчков. Боль, ненависть, желание убить… но зато он хоть что-то чувствовал. Пока Амун насиловал не сопротивляющееся тело, он не был пустым. Генри напротив так и прожигал его глазами. Амун схватил Армана за волосы, приподнял голову, чтобы эти двое смотрели друг другу в глаза. — Твой могущественный создатель — ничто, — он начал двигаться быстрее, впиваясь пальцами в открытые раны на спине и плечах Армана. — Одна из моих игрушек. Которую я могу сломать, если она меня не слушается. И ты ему не нужен. Никогда не был. Всегда останешься заменой. Оргазм пришел быстро, подогретый их общей ненавистью. Похоже, Амуну удалось вновь поселить в Генри неуверенность и это радовало. — Помоги ему, — небрежно бросил он, отойдя от вздрагивающего тела. — Арман должен быть в порядке, когда я захочу позвать его снова.

***

Дорога до спальни Генри виделась зыбкой и колеблющейся, словно галлюцинация или фата Моргана. В голове раз за разом прокручивались отвратительные сцены. Сердце больно екнуло, когда огонь начал пожирать важную часть жизни Армана. Выбор между портретами и Генри для него, разумеется, не стоял, но боль от потери этих портретов не могла не кольнуть сердце. Дальнейшее слилось в один комок боли, унижения и ненависти. Проклятый создатель снова показывал ему место у своих ног, да ещё и посмел внушать Генри сомнения в их любви. Каменные плиты под ногами сменились мягким ковром, потом светлым кафелем: Генри отвел его в ванную, осторожно, стараясь не причинить боль, снял остатки одежды. Теплая вода смывала кровь и успокаивала, но Арман все равно дрожал. Его шатало: Амун сцедил несколько литров его крови, не говоря уж о царапинах и порванной заднице. Каждый шаг отдавался болью во всем теле, теперь, когда чужая сила не давила, физические повреждения ощущались сильнее. Генри стоял рядом с ним, с лейкой душа в руке, и направлял поток воды. Нахмуренные брови и потухший взгляд без всякого чтения мыслей ясно давал понять, что происходит. Вода на дне ванной, скатываясь с израненного тела, приобрела розовый цвет. То тут, то там в ней будто закручивались тонкие алые нити. Арман бездумно смотрел на небольшой водоворот у слива: как он постепенно светлеет, нитей становится меньше, а насыщенный розовый размывается до еле уловимого оттенка. Было в этом что-то медитативное, можно было представить, как страдания утекают вместе с водой. А может, Арману было просто страшно посмотреть в глаза Генри после того, что случилось. В воздухе, как тонкие благовония, разлился запах крови: Генри провел ногтем вдоль своей шеи и несколько капель сразу же начали свой путь вниз. «Ты слаб. Бери», услышал Арман в своей голове. Первый же глоток наполнил истерзанное тело энергией. Боль слабела, затягивались раны. Арман потянулся к Генри, срывая с него одежду и привлекая к себе под душ. Ему было жизненно важно почувствовать его сейчас, без преград, кожа к коже. Генри стоял рядом с опущенной головой: его сомнения и боль были очевидны. Арман приподнял голову партнера за подбородок, внимательно глядя ему в глаза и целуя любимые губы. — Это ложь. Он говорит так специально, чтобы ты сомневался в себе и в нас. Но я люблю и буду любить только тебя, мой Генри. Прошу, поверь мне. Арман глубоко вздохнул, стараясь расслабиться и открыть свой разум полностью, позволяя увидеть и услышать все его мысли. Это было тяжело, но он был готов на все, только бы Генри не смотрел с такой скорбью. Арман прижался лбом к его лбу и открылся, не тая ничего. Ни прошлого, ни мыслей, ни чувств. Показал даже свое перерождение, первую встречу с Амуном, сотни лет рабства. А затем — такую неожиданную и пьянящую свободу, когда Амун просто прогнал его. Был тут и Антуан, а потом и сам Генри. Шок первой встречи, роковое сходство, его обращение, насилие, горечь. Жалобный зов, когда Генри попался в лапы охотников. Их сближение. И любовь, много любви к нему одному. Ни одной мысли о сходстве с Антуаном. Ни одной. Только сам Генри, его улыбка, его запах, его тело и его кровь. Страх, липкий ужас, когда вернулся Амун — не за себя, а за него. Снова страх, что Генри уйдет после сегодняшнего унижения. А потом и желание, чтобы он ушел как можно дальше. Спасти, уберечь любой ценой. Арман был готов на все ради него. Мысли и чувства наполняли голову Генри разными образами. Раньше Арман не открывался ему так сильно, так полно. Теперь между ними не осталось никаких секретов. Он устало вздохнул, выпотрошив свое сознание и крепко обнял Генри. Тот прижал его к себе, вцепился как в самое дорогое. Хотя, почему «как»? — Я знал, — он улыбнулся в шею Армана. — Пусть говорит что хочет. Под его ладонью глубокий шрам на плече Армана стянулся в тонкую ниточку, а затем пропал. Генри отстранился, критически осматривая партнера: может, не все зажило? — Еще? — и откинул голову назад, открывая шею. — Тебе нужны силы. А потом я хочу вместе с тобой провести остаток ночи снаружи. Здесь у меня чувство, будто Амун постоянно стоит за моей спиной. Арман отрицательно покачал головой и лишь поцеловал щедро подставленное горло, не переставая гладить сильное тело любимого. — Слетаем в город и подкрепимся. Тебе тоже нужны силы, я не могу постоянно питаться тобой. Они с некоторым сожалением разорвали объятия и привели себя в порядок. Уже через час было выпито достаточно крови и Арман почувствовал приток сил. А с ним вернулись и ненависть, и жажда мести. Два вампира сидели на самой неосвещенной лавочке в городском парке, держась за руки. Арман нежно поглаживал ладонь Генри большим пальцем. — Нам его не одолеть, — тихо заговорил он. — Амун сильнее меня и старше на тысячи лет. Боги, я даже не знаю, может он и есть тот самый Кровавый Бог… — Что за бог? Никогда не слышал, — Генри придвинулся поближе. — Кровавый Бог — наш прародитель. Первый из нас. Мне рассказывали, что в древние времена один злой дух решил странствовать по Земле. Из любопытства или по другой причине, он искал себе земное воплощение. Путешествовал от страны к стране, от племени к племени, когда цивилизация была еще молода. И там, где он побывал, возникали культы человеческих жертвоприношений: у германцев, кельтов, ацтеков, славян. Сейчас этого уже никто не помнит, но людей приносили в жертву везде, от севера Европы до Южной Африки. Древние кровавые боги Индии, Южной Америки — все они его порождения. И когда-то настал момент, что эти первые божества начали пить кровь и делиться своим даром бессмертия с людьми. Тогда мне это показалось глупостью — как может какой-то там дух взбунтоваться против Одина? К христианству эта история подходила больше, да и то с натяжкой. Впрочем, к чему сейчас обсуждать вопросы происхождения? — Потому что если мы будем знать, кто он, то сможем его уничтожить, — твердо возразил Генри. — Это безнадежно, дитя. Все, что я сейчас рассказал тебе, я знаю с чужих слов, да и какая польза в этих россказнях? Факт в том, что Амун — самый древний вампир, которого я встречал. Его сила безгранична, как и жестокость. Святая вода, серебро, солнечный свет… — Арман тяжко вздохнул. — Ослабляют его, но не убивают. Поверь, я пробовал. Все мои попытки его убить лишь смешили Амуна. — Одолеть можно кого угодно, если знать, как. Ты сам сказал, его ослабляет то же, что и нас. Он тоже спит днем. Уверен, даже у Амуна есть уязвимое место. Раз уж мы одного вида… Генри споткнулся на полуслове и замолчал: Арман приложил палец к его губам. — Нам нельзя говорить об этом, он мой Создатель. Он читает мои чувства и мысли, как открытую книгу. — Можно подумать, для него секрет, что ты хочешь от него избавиться, — отмахнулся Генри. Однако, про себя решил послушаться. И еще кое-что. — Его, наверно, заводит моя реакция, — он нахмурился и опустил глаза. — Ты не мог бы временно не читать меня, чтобы не провоцировать его? Арман грустно улыбнулся. — Я не читаю тебя с тех пор, как явился Амун. Это слишком опасно для тебя. Но его заводит и моя реакция, так что вряд ли он перестанет меня истязать. Он делал так всегда и со всеми своими детьми. — Но зачем он так поступает?! — Потому что может. И очевидно, ему это нравится. — Можно же просто разойтись и никогда друг друга не видеть. Что он такое, черт возьми?! — Я не знаю, кто он и откуда пришел. Но я встречал вампиров старше себя и думаю, врагов у Амуна хватает. Но вот сил с ним справиться — нет. Даже тысячелетнему вампиру Амун-Ра не по зубам. Генри не стал спорить, вместо этого они еще несколько минут обнимались на лавочке, как самая обычная пара. Генри лихорадочно соображал, что делать. У него начал образовываться план действий. Возвращаться не хотелось ни одному из них, но рассвет приближался. Вернувшись домой, он старался сосредоточиться. Амун не читает его мысли, но определяет эмоциональное состояние. Значит, первым делом изображаем почтение, покорность и трепет. Да, именно так, перед его силой. Он живет слишком давно, полностью уверен в своем превосходстве, не считает Генри опасным и вообще никем — отличное сочетание. Амун находился в замке, но лишь скользнул по ним скучающим взглядом, видимо, был не в настроении. Генри мысленно попросил у Армана прощения и согнулся в поклоне. Амун лишь вздернул бровь: — А ты не безнадежен, — и прошел дальше, поднимаясь в свои покои — бывшую спальню Армана. Длинное белое одеяние волочилось за ним, как шлейф. В последующие дни Генри был очень любезен с ним, даже раболепен. На отношение к Арману это не повлияло, Амун мог позвать его в любое время. Но поведение Генри забавляло древнего и повреждений у Армана стало немного меньше. Генри предпочитал никак не объяснять свои действия. Параллельно он начал уходить из замка один. Захотелось побыть одному, проверить, как там его человеческие потомки, да мало ли что. Он всегда находил вескую причину. На самом деле он обходил одну за другой все библиотеки, город за городом. А также музеи и лавки букинистов, разыскивая информацию о вампирах и древние легенды о кровавых божествах. Но Арману не нужно было это знать. Генри даже представлять не хотел, что любимый о нем думает. Особенно, когда Амун останавливал Генри и они перебрасывались фразой-другой. Однажды Амун даже небрежно потрепал его по щеке и назвал «благоразумным». Поиски пока ничего не дали, но Генри не сдавался. *** Арман не задавал вопросов, но очень беспокоился за партнера, прекрасно понимая, что тот что-то задумал. Амун-Ра не дурак и если почувствует хоть малейшее подозрение, расправится с ним. Он был рад, что Амун стал звать его реже, но Генри… Генри изменился и это настораживало. Хоть бы он не наделал глупостей! Вот и сейчас Арман ожидал его, в волнении меряя шагами комнату. От широкой кровати и книжному шкафу, он шкафа к окну, мимо висящего на стене телевизора и обратно. Генри появился в середине ночи, после короткого душа обнаженным скользнул к нему в объятия и увлек за собой в постель. Арман тут же принялся целовать его, мысленно передавая свою тревогу. Он прекрасно понимал, что он не может и не должен ни о чем спрашивать, но не волноваться не мог. С тех пор, как появился Амун, они никак не могли расслабиться, близость казалась такой далекой… Но сейчас Арман не мог оторваться от любимых губ, выражая беспокойство и любовь через ласки. — Пожалуйста, что бы ты ни делал, будь осторожен. Он…я не смогу без тебя жить. Я могу отвлечь его подольше, когда будет нужно. Достаточно только разозлить… Генри мысленно выругался. Все-таки притворяться он умел плохо. По крайней мере, перед тем, кто знал его как облупленного. Но Арман не должен ничего знать. Даже подозревать! Что, черт возьми, делать?! Генри состроил удивленное лицо: — О чем ты? Зачем кого-то отвлекать? Я наконец-то понял, что я младенец по сравнению с тобой и особенно с ним. У меня и в мыслях не было затевать что-то. Мое дело — покоряться, — он склонил голову. — Ты ведь тоже вначале пытался вбить в меня это. Тебе не удалось, а вот ему да. Генри очень старался быть убедительным, чтобы Арман передал его слова дальше, как в игре в испорченный телефон. Хоть бы поверил! Но похоже, или врал Генри плохо, или Арман изучил его слишком хорошо. Он смотрел очень недоверчиво. Генри не стал больше ничего объяснять, потянул его к себе, отвечая на поцелуи. Он тоже соскучился, и точно так же не мог расслабиться, зная, что Амун рядом. Но жажда — его тела, его прикосновений, была сильнее. Рубашка, брюки и нижнее белье приземлились на пол бесформенной грудой. Генри лёг на Армана, прижимаясь вплотную, кожа к коже, и с удовольствием чувствуя его возбуждение. Тот со стоном впился поцелуем в рот Генри, и начал двигать бедрами навстречу. Грудь к груди, бедра к бедрам, член к члену — они терлись друг о друга, яростно целуясь. Руки Генри ласкали, сжимали, стискивали, он сам чувствовал жадные прикосновения в ответ и слышал, в самой глубине своей души, что он единственный, любимый, самое дорогое сокровище. У него не было сейчас сил, сказать что-то связное, поэтому он отвечал не словами, а всем своим телом. Генри сполз вниз, отмечая свой путь поцелуями. Вдоль шеи, груди, живота, засасывая кожу и оставляя сразу же исчезающие багровые следы. Оказавшись у Армана между ног, он обхватил губами головку уже твердого члена, двинулся вперед, буквально надеваясь на него горлом. Арман застонал в голос, запуская руки ему в волосы. — Помнишь, я не хотел этого делать в начале? — Генри оторвался от своего занятия, начал обцеловывать его живот. — Я был очень глупым тогда. Не понимающим своего места, — он продолжил, вызывая у Армана новые и новые вздохи и стоны. В глубине души, Генри видел это, Армана покоробило воспоминание о прошлом. Он сожалел о каждом разе, когда взял Генри силой, и не понимал, что тот сейчас хочет сказать. Генри мысленно поморщился: его злило, что даже в момент долгожданного соединения он должен подкинуть Арману фразу для «передачи» Амуну. Для игры в испорченный телефон, что затеял Генри. Игры, ставкой в которой были их жизни. Противно было изображать раболепного, сломавшегося, слишком услужливого — но возможно, это был единственный шанс. Чтобы отвлечь Армана от ненужных мыслей, Генри превзошел самого себя. Его ловкий язык скользил по члену вверх и вниз, вдоль каждой венки, играл с уздечкой, ласкал чувствительную головку. Генри то облизывал по всей длине, то забирал глубоко в горло. Арман метался под ним, просил, умолял, тянул его голову на себя, засаживая глубже. Достигнув пика, Арман вцепился ему в волосы, потеряв контроль. Рот Генри наполнился семенем, он проглотил всё и вылизал опадающий член дочиста. Собственное возбуждение зудело во всем теле, отдаваясь в паху. Он вытянулся рядом с любовником, прижимаясь к нему, но ни о чем не прося. Генри бы не удивился, что тому после Амуна и не захочется.

***

«Боги, наконец-то….!» Арман наслаждался ласками любимого. Они стирали из его сознания ту грязь, что заставлял его переживать создатель от ночи к ночи. Горячий рот, быстрые движения языка, любимые губы… Когда разгоряченное, но неудовлетворенное тело Генри прижалось к нему, Арман с легкой улыбкой раздвинул ноги и подставил беззащитное горло. Он буквально положил любовника между своих бедер, обнял его ногами за пояс. — Я так хочу тебя, Генри… — зашептал он ему на ухо. — Пожалуйста, не заставляй меня ждать. Его дыхание участилось, оно сотрясало грудную клетку. Арману не нужен был воздух, но иногда, даже спустя столько столетий, в волнении, тело вело себя так, будто принадлежало смертному. А он сейчас был не просто взволнован. Арман боялся, что после всего, что Амун заставил их обоих вытерпеть, Генри его больше не захочет. — Подожди… — тот навис над ним, опираясь на руки. — Ты не должен! Я же все понимаю, тебе наверняка нужно время… И раз ты мой создатель, то это я здесь для твоего удовольствия, а не ты для моего, — Генри с улыбкой поцеловал Армана, снова опускаясь на него и прижимаясь сильнее. Чувство, что за ними наблюдают, никуда не пропадало. Арман недоуменно выгнул брови, но лишь сказал: — Тогда, дитя, я повелеваю тебе доставить мне удовольствие… — он облизнул пересохшие губы, выгибаясь Генри навстечу. Он не знал, что задумал его любимый и знать был не должен. Поэтому Арман оставил все свои мысли и поддался искушению просто побыть с возлюбленным. — Давай, Генри… Ну же, сделай это. Сейчас же, сразу, не трать время, я хочу чувствовать тебя… Генри мог поклясться, что его сердце снова застучало, хотя это и было невозможно. Он старательно гнал от себя мысли об Амуне и о том, как происходит их с Арманом «близость». Потому что эти мысли вызывали злость и желание убить, а ему нужно держать под контролем эмоциональный фон. Раз уж от «подслушивающего» не избавиться. — Как прикажет мой хозяин… Генри положил его ноги себе на талию, Арман сразу же сжал их, стало даже немного больно. Генри склонился над ним, целуя губы, скулы, мочки ушей, пока его член по миллиметру протискивался в тесное отверстие. «Какой ты красивый… как же я люблю тебя…». Хотелось так много сказать, но все слова потерялись. На время даже стало все равно, что они в замке не одни. Генри мог только прижимать к себе Армана, осторожно двигаться, целовать. Он старался думать только о нем, о том, чтобы не навредить, а не о том, как ему этого не хватало. Несколько движений руки по члену и Арман забился под ним. Генри прижал его голову к своей шее и кончил глубоко в горячем теле, в тот момент когда почувствовал укус. Чужое присутствие все еще ощущалось. Генри в изнеможении осел на своего партнера, обнимая его. Последуюшие ночи, если им приходилось сталкиваться с Амуном, Генри изо всех сил старался показать, что понял, где его место. Что сожалеет о прошлой дерзости. Он буквально ковриком перед ним стелился, и перед Арманом тоже. Никогда еще Генри не вел себя настолько покорно. Он просто излучал послушание и безобидность. Амун сначала просто наблюдал, потом начал иногда делать замечания, что «мальчик поумнел». Генри молился всем богам, чтобы его так и считали покорным и недалеким. А он тем временем почти каждую ночь исчезал, без устали разыскивая хоть какой-то намек или зацепку, которую можно было бы использовать, чтобы реализовать его план.

***

Луна то и дело выныривала из-за туч, яркая и сияющая. Под такой Луной бы, да прогуляться, рука в руке, то и дело останавливаясь, чтобы полюбоваться ей. Или, взмыть вверх, не размыкая рук… Генри заставил себя сосредоточиться. У моря было тихо, лишь волны набегали на берег. Еле слышно, в шум волн вдруг вплелся звук шагов по мокрому песку. Влад-пантера медленно и осторожно подбирался к нему на мягких лапах. Выглядел зверь похудевшим и нездоровым: блестящая иссиня-черная шерсть потускнела, глаза гноились. Во время ходьбы пантера припадала на заднюю лапу. Невозможность подпитываться силой Армана лишала Влада жизненной энергии. — Твое изгнание осталось в силе, прости, — обратился Генри ко Владу, пока обернувшийся перевертыш искал свою одежду в груде камней и быстро натягивал ее. — Арман не будет отзывать свой приказ. Ты же видишь, это слишком опасно. В следующий раз только ногой не отделаешься. — Я бы с радостью пожертвовал всеми четырьмя лапами, хозяин Генри, если бы это хоть чем-то помогло вам, — горячо возразил Влад. — Лапы тебе еще пригодятся, — Кавилл мрачно усмехнулся. — Как продвигаются поиски? — Я был везде. От Корка до Дерри, от Дублина до Гэлвея не осталось ни одной библиотеки, книжной лавки или букиниста, мной не проверенных. И ни одного упоминания, ни слова. Завтра переправлюсь в Уэльс и начну прочесывать Англию. — А я займусь частными коллекциями. Не может быть, чтобы о подобных Амуну не было никакой информации. Что-то должно найтись. Вдруг они оба синхронно вздрогнули: в воздухе появился запах чужака. Генри принял оборонительную позу, его вернхняя губа приподнялась, обнажая удлинившиеся клыки. Запах был смутно знаком, но он не рассчитывал, что незнакомец или незнакомка пришел с мирными намерениями. Среди высоких сосен, окаймляющих побережье, появилась женская фигура. Генри пристально рассматривал ее, пока она приближалась, готовый ко всему. — Мари-Клод? — недоверчиво позвал он. Он узнал ее издалека — по головной повязке, похожей на тюрбан. Женщина была одета в приталенное оранжевое с красным платье с пышной юбкой, большие золотые серьги покачивались при каждом шаге. Но насколько ярок и красив был ее наряд, настолько изможденной и подурневшей выглядела она сама. Яркие ткани, украшения на запястьях, щиколотках и в ушах являли собой разительный контраст с потускневшей серой кожей и потухшими темными глазами. — Что тебе здесь нужно? — Генри напрягся, следя за каждым ее шагом, готовый напасть. — Я шла по следу, — ее голос был тих и словно лишен всех чувств. — Мой и твой создатель — птенцы одного гнезда. Тот, кто породил их обоих, сейчас должен быть здесь, если я не ошибаюсь. — Допустим, — Генри не сводил с нее взгляда, краем глаза отмечая, как Влад заходит женщине за спину. — Но какое тебе дело? — Он убил ее, — Мари-Клод подняла глаза и Генри поразила тоска и безнадежность в ее взгляде. — Брунгильды больше нет. Меня он просто отшвырнул и не прикончил только потому, что я слишком ничтожна. — Мне жаль. — Жаль?! Ты не понимаешь… Не способен понять. И я от всей души желаю тебе, чтобы ты никогда не узнал такой скорби. Я пришла, чтобы помочь тебе убить Амуна. Генри не смог удержаться от нервного смешка. — Убить? Вампира, которому, возможно, многие тысячи лет? — Неужели ты собираешься просто сдаться? Мари-Клод тем временем подошла вплотную. Ожесточение на ее лице исказило приятные черты, сейчас она ничем не напоминала легкомысленную девушку с бала. — Ты знаешь о нем что-то, чего не знаю я? — Генри немного расслабился, поняв, что она не нападет. — Амун почти неуязвим. — Нет неуязвимых — есть неизученные, — в нежном голосе зазвенела сталь. — Я помогу тебе, чем могу. — Мы убьем его или умрем, пытаясь, — решительно кивнул Генри, пожимая маленькую темную ладонь.