Кровавые узы

Пробуждение далось ему тяжело. Душу снова наводнили горестные воспоминания, словно бы это было вчера. И голод, вечно горящая огнем в горле мука, от которой нет спасения. Арман глубоко вдохнул затхлый прохладный воздух. Ему подобным не была ведома человеческая забывчивость, поэтому, увы, все печальные события, предшествующие долгому сну, вспоминались прекрасно, до самой мельчайшей детали. И ранили так же сильно, как и тогда. Сколько же лет прошло? А может, столетий? Он отодвинул каменную крышку и выбрался наружу. Присутствие Влада — верного слуги, ощущалось где-то неподалеку, среди старых камней. Его преданность и тихая радость от того, что дождался пробуждения хозяина, немного согрели холодное сердце. Арман хотел было призвать его, но тот появился сам, безмолвной тенью застыв на пороге. Замок тоже пробуждался. Каждый камень старой кладки, коридор или бойница словно воспряли и готовились воскреснуть из небытия. Беглого взгляда хватило, чтобы оценить старания Влада: закрытую чехлами мебель, новые рамы в окнах, тяжелые портьеры. Арман не знал, когда проснется и проснется ли вообще, но слуга в его отсутствие присматривал за замком и, надо отдать ему должное, преуспел в этом. Дуновение магии привычно коснулось кончиков пальцев; замок ощущался, как живое существо. Кое-что еще нужно было поправить, но… — Меня будто что-то тянет прочь и это не требует отлагательств, — промолвил он, нахмурившись. — Ты хорошо заботился о нашем доме, благодарю тебя. Я отдам прочие распоряжения позже. Арман, ведомый животным чутьем и безумной жаждой, покинул замок, едва пробудившись. Прохладный ночной ветер развевал его волосы и длинное черное одеяние. Внизу, под ним, проплывали квадратики засеянных полей, похожие на лоскутное одеяло. Кое-где виднелись небольшие рощицы и белые домики ферм — кажется, они не очень сильно изменились. Город не только не исчез, но и стал намного больше. Интересно, называют ли его еще по-прежнему — Корк? Он встретил Армана вздымающимися к ночному небу шпилями соборов. Некоторые из них вспоминались еще из другой жизни. В те далекие времена Арман еще мог увидеть окружающие город зеленые холмы в солнечном свете. Давным-давно, когда он звался Ари Безбородый и наводил ужас на врагов, несмотря на свою молодость. Зеленые холмы Эрина и Британии, побережье королевства франков, Каталонии, Андалузии, Кордовы и даже далекие южные земли, что лежат за Гибралтарским проливом — где он только не был на своем драккаре. Хранимый богинями судьбы, счастливчик, которого, казалось, не берет ни меч, ни стрела. А вот и порт. Он брезгливо поморщился от смрада каких-то странных механизмов на колесах, помойных куч и боги знают чего еще. Однако, даже через все это зловоние его нюх уловил запах крови. Дивный аромат окутывал, заползал в легкие, усиливая жжение в горле, соблазнял, звал за собой. Нектар, амброзия, напиток богов… лишь несколько раз в своем посмертии он ощущал нечто подобное. Арман аж зарычал от жажды и бросился по следу. Когда он тенью скользнул в узкий вонючий переулок, то понял, что волшебный аромат исходит от кучки людей: почти мертвого человека, и еще пятерых, которые с упоением его резали и пинали. Арман зашипел, заставив людей вздрогнуть и выхватить ножи такого размера, что и подросток постеснялся бы ими пользоваться. А потом расхохотался, пуская первому человечку кровь. Не то. Второй — тоже не то, гадость, дрянь, скверная кровь! Он убил их всех, сломав последнему все кости в теле, а затем опустился на колени перед жертвой этих жалких людишек. Волшебный запах явно исходил от него. Клыки сами удлинились в предвкушении. Человечек все равно не жилец, а вот его пока ещё теплая и живая кровь… Арман наклонился и почти вонзил клыки в беззащитное горло, но тут он увидел лицо умирающего. Несмотря на то, что тот был сильно избит и весь в крови, вампир не мог не узнать этот светлый лик. Такой до боли знакомый, такой родной… Если бы его сердце могло биться, то просто выпрыгнуло бы сейчас из грудной клетки на грязную мостовую. — Антуан… — прохрипел он, впиваясь неверящим взглядом в мертвенно-бледное, но все равно прекрасное лицо. Неизвестно, услышали ли его, но человек со стоном на мгновение открыл глаза. Даже зоркий взгляд бессмертного не уловил их цвета за эту короткую секунду. То ли голубые, то ли карие? Но тут человек задергался в предсмертных судорогах, а его сердце замедлило свой бег. Арман понял, что времени нет, еще несколько ударов и будет поздно. Хоть он и давал себе слово, никогда не сотворять себе подобных после Влада, но это лицо… Он прокусил запястье и насильно влил человеку свою кровь, после чего и подарил ему укус бессмертия. Взяв так похожего на его Антуана человека на руки, вампир отправился в обратный путь. Он не знал, сработало ли обращение, но надеялся на благополучный исход. Всего сутки, и любимый откроет глаза для жизни после смерти. «Он не может быть никем иным», бережно прижимая к себе пока еще человека, думал Арман. «Это реинкарнация, конечно, реинкарнация, ведь не может быть на свете двух столь похожих созданий! Антуан, любимый Антуан, ты обязательно вспомнишь и простишь меня…». Прибыв, Арман отнес драгоценную ношу в склеп. Просторное круглое помещение находилось в подвале и, когда в этом замке еще жили люди, служило родовой усыпальницей. Безжалостное время и стихия не пощадили останки некогда могущественного рода; теперь здесь можно было найти разве что скелеты крыс и летущих мышей. Ни крестов, ни статуй святых, лишь большой каменный гроб остался от прежних хозяев. Арман, поселившись здесь, сделал эти покои более пригодными для себя. Хотя он и не нуждался в комфорте, вампир был неравнодушен к красивым вещам. Закрыв тяжелую каменную крышку, он поспешил к себе: небо на востоке розовело. Теперь Арман был уверен, что у него получилось и с нетерпением ждал пробуждения. Это Антуан, его лицо, его тело. Он вспомнит. Он обязательно вспомнит.

***

В затухающем сознании почти не осталось мыслей. Оно всё было заполнено болью. Генри не был слабаком, но их было больше. И если сначала он дрался, чтобы отстоять свои деньги, то уже через пару минут понял — ему очень повезёт, если он сможет уйти живым. Пятеро на одного, расклад не в его пользу. Рана в боку оказалась поверхностной, но оттуда хлестала кровь. Он упал, стремительно теряя силы; нож отлетел куда-то в сторону. Удары ощущались все слабее, перед глазами темнело. Вдруг рот наполнился чужой кровью, его чуть не стошнило. Но когда шею что-то прокололо, Генри забыл обо всем. Такой боли он еще никогда не испытывал. Тело охватила лихорадка, его трясло, сознание ускользало. Кто-то наклонился над ним… или это сон? Точно сон. Он спит и ему снится, что он снова ребенок, сидит на их маленькой кухне и ждет, когда усталая мама с покрасневшими глазами шлепнет и ему на тарелку порцию овсянки. Ее руки — красные от стирки и исколотые иглой. А потом — узкая улица, как ущелья между обшарпанными домами, потрепанный мяч летит прямо к нему. И сразу после — школа, упрямо сжатые губы и удары линейкой по вытянутым рукам. Дальше будто кто-то отмотал кинопленку вперед: кружка «Гиннеса» с приятным звяканьем стукается о другую кружку, первый рабочий контракт, доки, гудящие от усталости по вечерам плечи и руки. И тут же — Шеннон, та самая, разбитная рыжая с другого конца улицы, ее губы, коленки под платьем и вспышка секундной эйфории. Кислые лица родни, ссоры из-за денег, «объявляю вас мужем и женой». Плач младенца, еще одного, еще… И вроде надо радоваться, да человек рядом не тот. Единственным светлым пятном промелькнул друг Малкольм — соломенные волосы под серой кепкой, беззаботная щербатая улыбка и крепкие объятия. Хоть что-то, о чем приятно вспомнить… Генри словно провалился в глубокую темную яму и отключился. Пробуждение было странным. Первое, что он отметил — боль ушла. Генри попытался встать, ударился головой и понял, что лежит в чем-то, похожем на гроб. Он в ужасе забился и крышка, к его удивлению, отлетела прочь. Каменная крышка! Оглядевшись, заметил отсутствие окон, старинные гобелены на стенах из дикого камня. Но… раз его похоронили заживо, почему он не на кладбище? Может быть, это часовня? Генри выбрался из гроба и сделал несколько неуверенных шагов. Как странно, он был уверен, что рёбра сломаны… Быстро расстегнув окровавленную рубашку, парень ахнул — рана на боку исчезла. Он сжал виски пальцами, охваченный страхом и непониманием. Странное помещение было полно звуков: шуршание мышей под полом и пауков на потолке, хлопание крыльев летучих мышей где-то по соседству. Ветер гонял снаружи листья и мелкий сор… и шаги… кто-то шел к нему. Генри нашел глазами вход, борясь с подступающей паникой, и приготовился к самому худшему.

***

Заслышав грохот, Арман заставил себя идти медленно и нарочно старался произвести как можно больше шума. Он не хотел напугать Антуана внезапным появлением. Зайдя в гробницу и увидев его, он замер, рассматривая. Тот был выше и мускулистее, чем Арман помнил. Скулы острее, более мужественный подбородок… и глаза странного разного цвета. Небольшое карее пятнышко слева затемняло лазурь и делало взгляд более проникновенным. Но это все же, несмотря на все различия, это был он. Должен быть он. Арман несмело улыбнулся: — N'aie pas peur de moi. Je ne vous offenserai pas, — и осторожно подошёл ближе. — Tu es à la maison maintenant. Avec moi. — Я не говорю по-французски. Генри отшатнулся. Незнакомец был выше его на полголовы и очень странно одет — будто в театре или в учебнике истории. Пожалуй, такое не надел бы даже прадедушка Генри. Его лицо четко выделялось на фоне окружающего мрака и поражало своей болезненной бледностью. Кожа была такой белой, словно бы ее никогда не касались солнечные лучи. С первого взгляда, незнакомец казался красивым. Но вот приглядевшись внимательнее, Генри занервничал. Не бывает у обычного человека настолько совершенных черт, без единого шрамика, родинки или другого какого недостатка. Нечеловеческая идеальность пугала. Больше всего привлекали внимание глаза: голубые, яркие, они словно светились мягким мерцающим светом, как огни Святого Эльма или блуждающие огоньки в лесной чаще. Генри с опаской осмотрел странного человека, прикидывая, насколько тот может быть опасен в драке. Выше — еще не значит сильнее. Длинный черный плащ мешал оценить противника. Но вроде бы, широкоплечий, не хиляк. Такого разом не вырубишь. — Кто ты? Что я, черт возьми, здесь делаю? Я что, умер и попал в ад? Арман нахмурился, переходя на английский: — Посмотри на меня внимательнее. Неужели не узнаешь? Меня зовут Арман. Вернее, так меня звали во времена нашего знакомства. Припоминаешь? — В первый раз вижу, — вот теперь Генри испугался не на шутку. — Что случилось, почему я здесь?! Я должен вернуться домой. Благодарю, если это Вы выходили меня, но мне пора. Он сделал шаг к выходу, но незнакомец преградил ему дорогу. Голубые, какие-то мерцающие глаза словно видели его насквозь. — Ты уже дома, — Арман осторожно взял его за руку. — Я и не надеялся, что увижу тебя снова, Антуан. — Меня зовут Генри, а никакой не Антуан. Генри Кавилл и я из Корка.— Генри отдернул руку и отступил на шаг. — И я хочу вернуться к своей семье. — Ты не можешь вернуться, — вампир с жалостью и любовью смотрел в дорогое лицо, которое он узнавал — и не узнавал. — Забудь о тех людях. Так будет лучше для них. — Прочь с дороги! Генри замахнулся, но его удар рассек воздух. Незнакомец стоял у противоположной стены, все так же пялясь на него. Не успел Генри подумать, что не может обычный человек так быстро двигаться, как все его тело охватила ужасная боль, концентрируясь в горле. Будто бы его бросили в костер и языки пламени пронизывают все тело до костей. У молодого человека подкосились ноги и он упал бы, если бы его не подхватили. Сил сопротивляться не было, хотя все в нем противилось этому прикосновению. Огонь сжирал Генри… и вдруг он обернулся голодом. Таким сильным голодом, что мать родную готов продать за миску овсянки. — Идем, — пол ушел из-под ног — его несли. Перед измученным болью взглядом мелькали серые стены коридоров, двери… Кажется, большой черный кот отошел у них с дороги плавным тягучим движением — будто чернила пролились с кончика пера на пол, оставляя огромную кляксу. Наверное, путь был недолог, но каждое мгновение голод усиливался. Голос незнакомца лился в уши, успокаивая и подчиняя своей воле, как пение сказочных морских дев. — Я обо всем позаботился. Только, пожалуйста, умоляю тебя, сделай так, как я скажу. Знаю, ты этого не хотел, никогда не хотел, но у меня не было выхода. Когда я увидел тебя… Английская речь мешалась с французской, но Генри от боли не понимал даже родной язык. Когда они оказались в большой комнате, освещенной множеством свечей, его обоняния коснулся странный запах. Жжение в горле от этого захватило все внутренности, голод скручивал живот, рот наполнился горькой слюной. — Пожалуйста, прошу тебя, — сковывающие объятия наконец исчезли, под спиной чувствовалось что-то мягкое. — Пей, любимый. Манящий запах усилился, подбородка коснулся металлический край чаши или кубка. Темная жидкось медленно покачивалась, отраженный в ней огонек свечи дрожал. Она словно звала и приказывала — выпей меня. — Это же… — он отшатнулся и тут же почувствовал на затылке холодную ладонь. — Да, кровь. Она еще теплая, поспеши. Так нужно, ничего не поделать. — Нет! Генри хотел отодвинуть чашу. Правда хотел. Но тело словно не слушалось. Телу идея выпить чьей-то крови и избавиться от ноющего ощущения, пожирающего изнутри, казалась просто отличной. Он вцепился в чашу и жадными глотками начал пить. Кровь согрела, проникла в каждую клеточку, принося избавление от боли и ранее не виданную эйфорию. В эти короткие секунды Генри оказался на вершине блаженства и забыл все свои страдания. От нетерпения по подбородку потекла тонкая алая струйка, но он не обращал внимания, пока чаша не опустела. Последний глоток он некоторое время подержал во рту, смакуя. Стон удовольствия сам сорвался с губ и это привело Генри в чувство. Он заморгал, смотря то на кубок в своей руке, то на своего спутника. Потом почувствовал, как капелька крови, засыхая по пути, течет по подбородку и шее, и с ужасом осознал, что только что сделал. Пустой кубок выпал из ослабевшей руки. Генри в замешательстве коснулся своих губ и охнул: удлинившиеся клыки оставили небольшие ранки во рту. На его руках — кровь, своя и чужая. Напротив — этот непонятный парень, который и втравил его во все это. — Так легенды не врут… — Генри, криво усмехнувшись, рассматривал свою руку с кровавыми следами. — Будь ты проклят! После невероятного чувства счастья его настигло такое же невероятное опустошение. Значит, он теперь чудовище из старых сказок. И виноват в этом тот, кто сидит рядом и смотрит на него с этим чертовым сожалением в глазах. Он вскочил и бросился к выходу и снова незнакомец успел туда первым. Генри оттолкнул его и тут же охнул: словно клещи сжали предплечье. — Ты убьешь своих смертных близких, не в силах противиться голоду, — вампир ослабил хватку, заметив болезненную гримасу. — Возвращение невозможно. Даже не помышляй об этом. Каким-то чудом эти слова были ответом на мысли Генри. Хоть он и женился, просто чтобы прикрыть их с Шеннон грех, но все же, все ее дети были его детьми. Он бы не простил себе, если бы стал причиной их смерти. — Отпусти, — сказал он сквозь зубы. Железная хватка разжалась. Генри молча растирал пульсирующую от боли руку, хмуро оглядывая помещение. В огромных канделябрах горели десятки свечей. Одну из стен полностью занимал огромный камин, хотя, если подумать, зачем мертвой кровососущей твари тепло? Стены, как и в склепе, украшали гобелены с батальными сценами. Широкая кровать напротив камина, снова напомнила о музее своим балдахином с резными столбиками. Несколько массивных сундуков по углам усиливали впечатление, что ты попал на съемки исторического фильма. Ну и конечно, каменный гроб, куда же без него. — За что?! — Генри вперил в вампира требовательный взгляд. — Я всего лишь хотел донести до дома мой заработок… и кем я теперь стал?! — Ты чуть не умер… — Да лучше бы я умер! — Молю, позволь мне объяснить! Выслушай меня, хотя бы пять минут! Не откажись взглянуть, — вампир полез в карман и выудил оттуда маленькую вещицу, вроде медальона, — возможно, это поможет тебе вспомнить. Генри отмахнулся: — Я не буду ничего смотреть и слушать. Я могу побыть один? — Да, конечно, — кровосос выглядел растерянным. — Тебе нужно прийти в себя, такое потрясение. Эту комнату я как раз приготовил для тебя. На скорую руку, конечно, но я старался. Я помню, что тебе нравится, Антуан. Он обвел широким жестом прикроватный столик и письменный стол у окна, закрытого тяжелыми бордовыми портьерами. Генри мимоходом заметил стопку книг с французкими названиями, шахматную доску и еще какие-то мелочи. — Ты ничего обо мне не знаешь и это не мое имя. Выразительный взгляд в сторону двери, кажется, вызвал у вампира досаду, но Генри было все равно. — Я навещу тебя перед рассветом. Отдыхай, — тот взмахнул плащом и буквально испарился. Генри без сил шлепнулся на кровать и уронил голову на руки. Как жить дальше, он не имел ни малейшего понятия.

***

Арман внимательно следил за своим созданием в соседнем покое, не упуская ни одной мысли или эмоции. Как бы он хотел, избавить его от боли и страданий! Но что делать, если любой, даже небольшой жест любви отталкивает дорогое сердцу существо? Оставалось окружить его заботой, ждать и надеяться на возвращение памяти. Мысли Антуана (он не мог называть его чужим именем) были наполнены скорбью и тоской по семье. С горечью Арман наблюдал за развязной рыжей женщиной и детьми, мал мала меньше. Реже там мелькали лица родителей и друзей, таких же бедолаг из трущоб. Похоже, в этой жизни его дитя знало лишь бедность, голод и тяжелый труд. Но смертная жизнь не могла быть настоящей. Она — как морок, который рассеется, когда Антуан его вспомнит. И как только это произойдет, они снова станут счастливы. А детям Антуана, конечно, можно будет время от времени помогать: пусть монеты в сундуках Армана уже не в ходу, золото не потеряет своей цены, пока существует человечество. — Присмотри за ним, Влад, — обратился Арман и лежащему у его ног большому коту с лоснящейся черной шерстью. — Мне необходимо проверить защиту замка, я не имел возможности сделать этого после пробуждения. Ты отвечаешь за Антуана своей жизнью. Кот с коротким мяуканьем потерся о хозяйскую голень и словно перетек к выходу одним плавным слитным движением. Мелькнули в тьме коридора желтые глаза — и будто его и не было.